Код Совершенства: Красота Неизбежна

Он сказал это совершенно просто. Без ухмылки. Пришлось вновь заняться рюкзаком.

За его плечом появились двое мальчишек. Один задержал на Кори взгляд, затем посмотрел на меня и дернул приятеля за рукав. Они пошли дальше. Я ждала, что Кори проводит их глазами. Он продолжал смотреть на мой фантик.

— Чего тебе не дали спокойно попить? — спросила я.

— Дали. Я попил.

— Я не об этом.

— Тогда не знаю.

Конечно, знал. Я видела, как пустота вокруг него двигалась вместе с людьми: одни отходили, другие выбирали путь чуть в стороне. Никто не хотел оказаться рядом случайно. А я пришла сама.

— Ну, теперь тебе есть с кем здороваться, — сказала я.

— Так мы будем здороваться?

— Не злоупотребляй.

Он засмеялся. Я почувствовала себя не такой уж глупой и выкинула фантик в урну. К сожалению, вместе с ним пришлось выкинуть и единственный повод больше не смотреть на Кори.

Мы успели пообщаться всего минуту, и этого времени хватило, чтобы Кори успел меня смутить. Пора контролировать эмоции, иначе опущенная голова при общении с ним непременно приведет к искривлению позвоночника, да и частое копание в сумке рано или поздно заставит парня задуматься о моем психологическом состоянии.

Хотелось бы встретиться с ним снова, но чтобы поймать его сразу после звонка, нужно провести разведку – узнать, в каком кабинете он сейчас будет. А вдруг я не успею его перехватить? Всю перемену пробегаю по коридорам, как больная. Люди подумают, что я не могу найти себе места или вообще подзарядилась наркотиком.

— Хизер, давай встретимся на следующей перемене и посидим за школой.

«Конечно!» – мысленно воскликнула я.

А вслух сказала:

— Я вроде хотела решить пару дел, но ладно.

Урок тянулся неимоверно долго. Как макаронина — всасываешь, всасываешь, а она все не кончается. Сегодня учитель посвятил все сорок пять минут поэту со странным именем Омар Хайям. Некоторые строки из его стихов меня зацепили и заставили задуматься. Надо будет зайти в библиотеку и взять его книги.

Учитель написал на доске слово «толкование», подчеркнул его и попросил нас объяснить, почему один текст можно понять по-разному. Половина класса сразу занялась записями. Значит, сейчас следовало списать определение, а позже воспроизвести его без лишних размышлений. Я открыла тетрадь.

— Автор не может управлять каждым читателем, — сказал учитель. — Он выбирает слова, а читатель приносит свой опыт.

Мне вдруг вспомнилось слово «семья», произнесенное Милисой. Она принесла его в разговор, а я увидела мамину сумку. Возможно, автор все-таки способен управлять читателем, если заранее знает, где у того самое больное место.

— Хизер, — позвал учитель. — Ты хотела что-то сказать?

Оказалось, я подняла голову слишком заметно.

— Нет.

— Тогда прочитай следующее четверостишие.

Я встала, сдвинула тетрадь, нашла нужную страницу. Прочитала ровно, стараясь не проглотить окончания. На одной строчке голос стал чуть тише. Там говорилось о том, как быстро проходит отпущенное человеку время. Сейчас мое время делилось на отрезки: до перемены, до восьми, до одиннадцати. Будущее получилось довольно коротким.

— О чем эти строки? — спросил учитель.

— О том, что надо жить, пока есть возможность.

Кто-то сзади фыркнул. Наверное, я выразилась недостаточно возвышенно. Следовало сказать: о ценности отведенного срока. Удивительно, сколько слов можно потратить, чтобы не произнести простое «жить».

— Разверни мысль.

Я посмотрела на открытый учебник.

— Человек не знает заранее, сколько у него времени. Поэтому все время откладывать тоже… не очень правильно.

— Садись. Мы к этому еще вернемся.

Я села и написала на полях имя поэта. Только имя, без всяких рассуждений. Пусть тетрадь знает обо мне не больше, чем нужно.

В окне отражались три ряда парт. Мое лицо терялось среди других. Я чуть повернула голову — и вот уже нашла его. Все осталось прежним. Как объяснить им, что сегодня я изменилась, если даже стекло показывало то же самое?

Как я ни старалась, но забыть о новичке не получалось.

Удивительно, как человек западает в душу, потрепав тебе нервы всего пятнадцать минут. Почему он зацепил меня, человека, который ко всему относится со скептицизмом?

Дело было отнюдь не в его красоте. Не в кудрявой шевелюре. Не в губах. Не в словах. То есть не только в этом. Может, в харизме? Кори обычный болтун, но то, как он преподносил себя, сбивало дыхание. Рядом с ним я чувствовала себя серой окрыленной мышью. Или все дело было именно в красоте? Он действительно особенный, и я хочу послушать бред, который он несет? Надеюсь, он выведет меня из равновесия на перемене, чтобы я имела возможность на него накричать! С другой стороны, его рассказы помогут найти таких же идиотов. По сути, Кори подходил под кандидата на вылет из города. Прямиком к нищим.

Пора было подумать о другом. О сегодняшнем вечере. Он был важен, и не меньше, чем утренняя аттестация. Какие-то люди будут оценивающе смотреть на меня, задавать вопросы, намереваясь обнаружить изъяны. И хоть Милиса умолчала, наверняка разговор с ней был первым испытанием. Кто знает, из чего складывается доверие к работникам с ответственностью выше обычной. Я никогда не сталкивалась с подобными людьми. И это точно! С полной уверенностью можно было предположить, что резиденты — красивые люди. Они харизматичны и очень отличаются от штамповок. Теперь каждый раз, встречая человека с необычной внешностью, буду думать, что из меня пытается выкачать информацию резидент Администрации.

Хм, сегодня у Валерия тяжелый день. Увижу ли я его еще? Пожалуй, отец слишком долго оттягивал свою ссылку. По непонятным мне причинам, он до сих пор жил преспокойно в нашей семье, хотя, по идее, должен был вылететь из города еще до того, как я родилась. Моя мама говорила, что Валерий не всегда был таким агрессивным, пил гораздо реже, и делал ее счастливой, как никто другой. Отец… Я с трудом могла представить на его месте другого человека. Мне вспомнилась сегодняшняя ночь. Кем бы я стала, пролив кровь отца, даже ради самообороны? Если вспоминать все хорошее, что Валерий сделал для меня, то перечислять долго не пришлось бы. Пожалуй, была только одна вещь, которая однажды спасла мне жизнь.

Это случилось два года назад. Я задержалась в школе, на занятии в кружке, который мы все дружно называли "скучное кино". Возвращалась домой вечером и не заметила парня, который преследовал меня. Он напал сзади, схватил рюкзак, но я как-то выкрутилась, и рюкзак упал. Парень хотел толкнуть меня, но вместо этого я сломала ему кисти рук.

Этому жестокому приему меня научил Валерий. Мы тренировались каждый день, пока я не отработала его до идеала.

Сначала я отказывалась. Не потому, что была против жестокости: я боялась сделать отцу больно, а он сердился, когда я двигалась слишком медленно. Он протягивал руку и требовал, чтобы я перестала смотреть на нее как на чужую вещь. Я училась освобождаться, делала шаг назад, снова возвращалась. После занятий на предплечьях оставались красные полосы.

Одно из таких занятий неожиданно закончилось хорошо. Я вывернулась, отступила и не споткнулась. Отец отпустил меня сразу. Не пошутил о моей неуклюжести, не сказал, что в настоящей опасности я бы уже лежала на земле. Просто кивнул.

— Вот теперь похоже.

Мне было четырнадцать. Я помнила эти слова целую неделю. Возможно, дольше. Неприятно признавать, сколько может дать тебе человек, если обычно не дает ничего.

После нападения я сидела дома возле раковины и никак не могла перестать мыть руки. Крови на них не было. Нападавший кричал, а я убежала, подобрала по пути рюкзак и даже не проверила, застегнут ли он. Дома рассказывала все кусками. Эмма пыталась понять, где это произошло. Отец спросил только, удалось ли освободиться.

Я сказала: да.

Он впервые за долгое время посмотрел на меня так, будто я справилась с чем-то важным. А потом попросил больше не возвращаться одной в темноте. Ничего необычного. Обычная фраза любого отца. Но из-за того, что ее произнес Валерий, я помнила каждое слово.

Теперь я пыталась поставить тот взгляд рядом с тем, которым он смотрел на меня ночью. Не получалось. Будто это были два разных человека, и оба считались моим отцом.

Ни один из них не давал мне ответа, что делать сегодня.

Отец сказал, что преступник не сможет причинить вреда со сломанными руками.

Должна ли я жалеть человека, который помог мне защититься? Друг Дин говорит, что мы с мамой сделали для Валерия все. Наше терпение позволяло ему жить в теплом доме, Эмма кормила его, работая за двоих.

"Не думай об этом», — сказала я себе.

Сегодня вечером я была обязана впечатлить работников Администрации, тогда в семье будет больше денег, а значит, тепло станет еще теплее, а еда вкуснее. Одно "но" — аттестатор хотела показать меня красивой. Как это сделать, если я не подходила под столь громко вопиющий статус?

Я повернулась назад, чтобы посмотреть на часы: осталось чуть-чуть.

Под конец урока, после долгих раздумий о словах Кори в машине, я решила сблизиться с ним, ибо он обязательно найдет людей, которые интересуются вопросами истории и желают изменить существующую систему управления. Внедрение в его круг поможет получить крупный улов. И оставалось загадкой, станет ли мой новый сосед одним из тех, кого мне придется сдать под охрану.

Когда я увидела Кори, ожидавшего меня в коридоре, в голову закрались грустные мысли. Лицо его было абсолютно невинным, он словно находился в собственном идеальном мире, где люди красивее, а небо всегда голубое. Такая утопия — и мой мир тоже. Я бы хотела в нем жить.

Неужели я упеку Кори в тюрьму? Да, его желания были весьма неоднозначными и сомнительными, но, тем не менее, они не уродовали его. Ведь в нашем мире правильно то, что делает нас красивыми.

Джефферсонов сослали в наш край за то, что Кори задавал вопросы. Все знали, что за вопросы людей наказывают. Мы не имели права тратить время аттестаторов. Однако за что все же наказали Кори: за вопросы или за стремление к переменам?

— Идем коротким путем, — предложила я, толкнув парня плечом.

Мы прошли через спортивный зал, где я появлялась очень редко. У меня было что-то вроде освобождения от уроков физкультуры, так как я посещала бассейн. Он помогал поддерживать спортивную форму, успокаивал и придавал энергию. Ну, и бегала по вечерам.

Потолок в зале был высокий, поэтому команда поддержки всегда устраивала шоу именно тут. Черлидерш высоко подбрасывали, но до потолка они не долетали.

Дух соревнований просыпается в любом человеке, когда дело заходит о награде. А в нашем городе получить приз – значит, прославиться на несколько месяцев. Здешние жители ценили победы. Они пытались выделяться заслугами, если не могли измениться внешне.

У меня тоже была награда, я присудила ее себе сама: «Награждается Хизер Ривера за наилучшее игнорирование школьных соревнований на протяжении девяти лет».

— Как прошел первый урок в городе для людей со средними целями? – спросила я.

— Тебя задели мои слова. Мне жаль.

— Ой, не обращай внимания. Мне просто нравится тебя доставать.

Мы вышли из зала через заднюю дверь, ведущую на школьный стадион.

Дверь хлопнула слишком громко. Кори поймал ее рукой и придержал, пока я спускалась по двум ступенькам. Я собиралась сказать, что вполне способна выйти сама, но не сказала. Было приятно, когда дверь не пытается ударить тебя по плечу.

На краю поля валялся мяч. Я подтолкнула его носком, и он откатился к линии. Кори пошел рядом. Мы почти не касались друг друга, зато я хорошо слышала его шаги. В коридоре их заглушали остальные.

— Тебе куда-нибудь надо? — спросил он.

— На следующий урок. Как всем людям, которые делают вид, что пришли учиться.

— Значит, пока никуда.

— Ты быстро осваиваешься.

Я выбрала трибуну ближе к выходу. Не из осторожности, просто там была скамья без облупившейся краски. Кори провел ладонью по соседнему месту, стряхнул крошки и сел. Он тоже умел выбирать обычные вещи: сухое сиденье, тень для сумки. Мне почему-то стало легче рядом с ним.

До сих пор я не знала, о чем говорить, если перестану его дразнить. Нельзя ведь все время обсуждать город и Администрацию. Опасно. И немного скучно, когда каждое второе слово заставляет тебя проверять, кто стоит за спиной.

— Ты действительно хочешь работать аттестатором? — спросила я.

— Я хотел бы понимать, как это устроено.

— Звучит почти так же.

— Не совсем.

Он повернул лицо к солнцу. Я ждала продолжения. Кори не продолжил. Значит, даже у болтунов бывают мысли, которые они оставляют при себе.

Мне захотелось сказать, что меня уже приняли на работу. Он наверняка удивится. Может, перестанет обращаться со мной как с девочкой, которая знает только дорогу в школу. Я придержала это желание. Если произнести сейчас, можно нечаянно добавить слишком много.

— На твоем месте я сначала освоила бы нашу питьевую воду, — сказала я. — Остальные приборы потом.

— Уже освоил. Осталось найти, где тут дают поесть.

Это был наконец-то хороший вопрос.

Днем потеплело, солнце расслабляло, и на нагретой скамье было приятно сидеть.

— В общем-то, — начал Кори, — все ужаснее, чем я ожидал.

Солнце било мне в глаза, я щурилась, но смотрела на парня. Только так можно было понять, говорит ли он с подвохом.

— Мне не нравится у вас.

От чего-то было обидно слышать такое о своем городке. Он был родным для меня, и пусть мне не нравились окружающие, я чувствовала себя тут вполне уютно.

— Сомневаюсь, что смогу вернуться домой даже через много лет, – продолжал Кори. – Администрация непреклонна перед такими, как я. И что самое ужасное, я ничего не могу с этим поделать. Родители притворяются, что не злятся, но я-то вижу их лица, глаза. Они говорят, что не могут представить место хуже этого.

Я осмотрелась. Футбольное поле, деревья, небо. Я всегда считала свой дом нормальным – неужели тут настолько плохо?

— А ты сам что думаешь?

— Тут мой список дел не приживется. Устрою ему ритуальное сожжение.

— Ты всегда все записываешь?

— Иначе забуду.

— Можно забыть и записанное. У меня это прекрасно получается с домашним заданием.

Кори вытащил из кармана сложенный лист, но не развернул. Я узнала ту бумагу, которую видела утром. Ее край уже потерся от пальцев.

— Там много? — спросила я.

— Хватит.

— На всю жизнь?

— На ту, которая есть сейчас.

Мне понравился ответ, хотя я не стала это показывать. В моем собственном списке на сегодня уже появилось столько дел, что лист пришлось бы сложить гармошкой. Но там почти не было того, что я выбрала сама. Мотоцикл. Посидеть с Кори. И, если повезет, вечером выбраться в лес.

— А если что-то невозможно?

— Можно вычеркнуть. Или оставить.

— Очень полезный список. Разрешает все.

— Он же мой.

Кори посмотрел на меня. Не нахально, не с желанием выиграть спор. Просто ждал, пойму ли я.

Я отвела взгляд на поле. Вдоль дорожки тянулись белые линии. Их недавно обновили, и на траве осталось несколько пятен краски. На соревнованиях все будут бежать по своим полосам. Кори, конечно, захочет спросить, кто нарисовал линии. А я скажу, что иначе они столкнутся.

— Ритуальное сожжение — плохая идея, — произнесла я. — Дым привлечет охрану.

Он убрал лист и усмехнулся.

— Тогда оставлю.

Мне вдруг стало интересно, есть ли в его списке что-нибудь совсем простое. Найти место, где не задают вопросов. Купить новые ботинки. Познакомиться с соседкой, которая перестанет огрызаться. Но я не спросила. Некоторые ответы могли слишком много испортить.

— Что можно сделать у вас, чего нельзя здесь?

— Влюбиться.

— Ха, влюбиться он захотел! Люди играют в любовь.

— Ты просто не видела искренней любви, Хиз. А я видел. Любовь делает из человека безумца, страстного защитника и идеальное создание. Любовь запускает Код Совершенства на всю мощь. Поверь, все любящие люди, которых я видел, обладали безупречной красотой. Однажды я стал подходить на улице к каждому красивому человеку с вопросом: любит ли он кого-то? И мне отвечали: "Да". Некоторые принимались описывать, насколько их любовь потрясающая, особенная. Они говорили о жертвенности.

— Ты доверчивый. Однажды это выйдет тебе боком.

Возможно, благодаря мне.

— Тут – точно.

— А ты сам кого-нибудь любил? — спросила я.

Кори посмотрел на меня, и я сразу захотела забрать вопрос обратно. Он ведь мог рассказать про девушку. Красивую, конечно. Еще и умную, умеющую говорить нормальным голосом, не пряча голову в сумку.

— Я говорил не только об этом, — ответил он. — Родителей тоже любят.

Я уцепилась за эту возможность.

— То есть ты спрашивал у людей, любят ли они своих родителей, и удивлялся, когда они отвечали «да»?

— Я спрашивал, есть ли у них человек, без которого жизнь стала бы другой.

— Без продавца хлеба она тоже станет другой.

— Ты всегда так отвечаешь, когда не хочешь говорить серьезно?

— Нет. Иногда я просто ухожу.

Он не засмеялся, и мне стало неловко. Я повернула к нему голову.

— Мне мама нужна, — сказала я. — Вот. У тебя есть ответ.

— Я не спрашивал.

— Но собирался.

— Нет.

Мы помолчали. Я слышала, как за оградой кто-то заводит машину. Далеко, на другой стороне поля, мальчик поднял забытый мяч и понес его к зданию. Ничего особенного не происходило. От этого разговор казался еще более странным: никто не мешал мне слушать.

— Если человеку хорошо с тобой, — продолжил Кори, — он не обязательно умеет это показать. Иногда ему нужно время.

Я посмотрела на его пальцы. Они держали ремень сумки. На одном суставе белела маленькая царапина. Было легче рассматривать ее, чем спрашивать, кого он имеет в виду.

— И сколько времени?

— Не знаю.

— Удобно. Можно ждать вечно.

— Не вечно. Пока сам хочешь.

Я фыркнула, но ответ остался со мной. Пока хочешь. Очень красиво звучит, когда ничего не надо решать.

— Слушай, а как вы добрались до города?

Было несколько способов к нам попасть. На поезде — самый лучший вариант, чтобы привлечь толпу. Местные жители находились в постоянном ожидании чего-то нового, и уж приезжие из верхнего – отличный повод встретить новинку подобающим образом. Теперь понятно, почему Джефферсоны приехали посреди ночи. Чтобы люди не смотрели на них, как на зверей в цирке.

Второй способ – на самолете. Обычно воздушным транспортом перемещались только представители власти и охрана города. Пассажиры из первого класса на экскурсию к нам не заглядывали.

Мне почему-то представилось, как Кори и его родители выходят из леса, боясь, что их кто-нибудь увидит.

— На поезде, – ответил Кори. – Кстати, об аттестации. Я просто молчал, пока их чудо-машина пускала дым изо всех щелей.

— Она сломалась?

— Не знаю. Я должен прийти повторно сегодня вечером.

— Дорогу найдешь? — я почему-то улыбнулась.

— А ты предлагаешь подвезти?

— После восьми вечера я буду в лесу, у границы. Лес недалеко от нашего дома. И твоего тоже.

Получилось так, будто я собиралась через нее перебраться.

— Сбежать решила?

— Нет. Мы с подругой там часто встречаемся.

— Ну, все, буду поджидать там и следить за вами.

Я вдруг не нашла, что сказать. Погода была замечательная, я бы прямо здесь и уснула. Бывает порой состояние, когда лень говорить. Рот еле открывается, и ты молишься, чтобы у собеседника закончились темы.

Прозвенел звонок, а мне совершенно не хотелось идти в класс. Я посмотрела на Кори – нельзя было сказать, что он торопится – и улеглась на скамью. Подставила лицо под солнечные лучи и закрыла глаза.

Спустя несколько секунд тишины Кори зашуршал, а потом все снова затихло. Я открыла глаза, приставив козырьком ладонь ко лбу. Кори лежал на скамейке выше, на животе, сложив руки на сумке, под подбородком. И смотрел на меня. Какой странный момент.

Я незаметно задремала, а когда проснулась, парень спал. С востока подул ветер, нагрянули тучи, но, несмотря на потемневшее небо, мне показалось, что я в сказке. Никогда я еще не чувствовала себя настолько спокойной.

Где-то хлопнула дверь. Я подняла голову, прислушалась, потом снова легла. В школе шел урок. Нас могли искать, но за эти несколько минут я успела убедить себя, что сегодня мне позволено все. Или хотя бы немного больше обычного.

Кори спал не очень удобно. Одна рука лежала под подбородком, другая свесилась со скамьи. Ремень сумки зацепился за край, и она могла упасть, стоило ему перевернуться. Я осторожно поднялась и подтянула сумку ближе. Это был хороший поступок. Совсем маленький и никому, кроме меня, не заметный.

Вблизи его лицо перестало казаться изображением с рекламы. Под глазами была легкая тень. На щеке отпечаталась складка рукава. Он тяжело выдохнул, пошевелил губами и снова замер. Обычный уставший парень. Просто ужасно красивый.

Мне захотелось оставить его в покое. Вернуться в класс, сказать, что задержалась после аттестации. Никто бы не удивился. Кори проснется сам, соберет вещи, и на следующей перемене я встречу его возле воды.

Вместо этого я села ступенькой ниже. Через ограду проникал ветер и шелестел травой. Солнце то исчезало, то снова ложилось на нас. Мне не нужно было говорить правильные слова, следить за выражением лица или придумывать новый способ его задеть. Я могла просто сидеть.

Это нравилось мне больше, чем следовало.

Именно поэтому захотелось сделать какую-нибудь глупость. Чтобы он проснулся, чтобы все снова стало привычным: я язвлю, он смеется, мы расходимся. Нельзя же позволить человеку за один день так тебя успокоить. Это уже похоже на дурную привычку.

Я потянула руку к его волосам, сначала намереваясь только убрать завиток с виска.

У Кори действительно были очень кудрявые волосы. Мне захотелось запустить в них пальцы и почувствовать, как маленькие спирали их сжимают. Так я и сделала. А когда парень стал просыпаться, собрала пальцы в кулак и рванула его вверх.

— Ай!!!

Он вскочил, держась за голову, а я уже что есть мочи неслась вниз по ступенькам.

— Прости, ты никак не просыпался!

Как же я боялась обернуться и увидеть бегущего за мной Кори!

Добежав до мотоцикла, я надела шлем, завела мотор и рванула с места.

На свой страх и риск остановилась возле дома. Завела мотоцикл в гараж, а оттуда попала в дом.

Свет там был приглушен. Всюду идеально чисто. Наверное, из-за моей переаттестации мама решила навести порядок. Мол, новая жизнь, чистый листок. Приятно, конечно, но лучше бы она отдохнула. У нее сегодня был выходной, она работала по скользящему графику.

В доме стояла тишина… Нет, какие-то звуки все же доносились до меня.

Эмма сидела на кухне. В своем лучшем платье, которое она носила в очень редких случаях. Я видела ее со спины. Платье было с поясом, украшенное узором, изображавшим осенние листья. Волосы мама распустила, а от висков к макушке тянулись две тонких косички.

Дрожа от страха, я приблизилась к ней и заглянула в лицо. И с облегчением увидела, что она не плачет – ее глаза были сухими.

Я села за стол. Мама начала говорить, глядя в окно и не обращая на меня внимания, будто вела монолог сама с собой.

— Мы с Валерием познакомились много лет назад. Он был хорошим человеком. Кавалер каких поискать. Ты же знаешь, он осчастливил меня. Я не была наивной, я отрицала любовь и всегда смеялась над теми, кто в нее играет. И твой отец разделял мое мнение. Как-то мне даже показалось, что игра началась. Ведь любовь, как карты – раскладываешь их, раскладываешь, пока они не закончатся, а итог один: либо любишь, либо нет. Я не любила его, Хизер. Не обязательно давать чему-то имя, чтобы быть счастливой. И вот, родилась ты, а отец пошел работать на Администрацию. Спустя год его уволили из-за проступка; он узнал больше, чем нужно. Потом твоему отцу не позволяли работать, Администрация желала выжить его из города, но он сопротивлялся. Валерий запил. Столько лет бездельничать, любой с ума сойдет. Но в какой-то момент он перестал быть тем мужчиной, который подарил мне тебя. Он полностью испарился и остался лишь человек, переполненный злобой.

— Где он, мам?

Мама наконец повернулась ко мне. На ее щеке был след от пальцев. Не удар, нет. Она, видно, долго сидела, опираясь на руку, и теперь не успела его стереть. Я заметила тонкую красную полоску и испугалась сильнее, чем если бы она плакала.

— Он ушел утром, — сказала она. — После тебя.

— Один?

— Да. Очень спокойно. Даже дверь придержал.

Она погладила скатерть. Я смотрела на ее ладонь и ждала, когда та остановится.

— Ты его видела после проверки?

Мама покачала головой.

— Нам сообщили.

На столе лежала сложенная салфетка. Рядом стояли две чашки, обе пустые. Я хотела спросить, кто приходил, но голос почему-то не появился. Кажется, все мои хорошие ответы остались у Кори на стадионе.