Код Совершенства: Красота Неизбежна

— Вы долго разговаривали? — спросила Хлоя уже спокойнее.

— Ехали вместе. Потом в школе.

— А я почему не видела?

— Ты была на работе.

— То есть я работаю, а у тебя приключения.

— У меня тоже теперь работа.

Я произнесла это слишком быстро. Хлоя не заметила или сделала вид, что не заметила. Она привыкла, что я огрызаюсь, когда разговор подходит слишком близко. Очень удобная привычка подруги для начинающего резидента.

— Слушай, ты не задумывалась об истории нашего города? Почему мы так мало знаем о нем?

Я не могла пересказать Хлое слова парня. Это значило бы просто сдать его с потрохами, ведь наверняка ему запретили говорить о подобном с людьми. Зато говорить его словами вполне разумно.

— Я думала об этом.

Вот оно как. Даже Хлоя, в чьих умственных способностях я порой сомневалась, думала об истории города. Неужели я единственная жила в коробке, где все вертелось вокруг меня?

— Возможно, что не происходило ничего интересного, – продолжала Хлоя. – Или информация давно утеряна, и восстановлено лишь то малое, о чем помнят старики.

— А когда оно потерялось?

— Что?

— Прошлое. В какой момент люди решили, что уже не помнят?

Хлоя посмотрела на меня. На этот раз без улыбки.

— Ты у меня спрашиваешь?

— Нет. Я просто…

Что «просто»? Кори задал вопрос, отец оставил письмо, а я вдруг захотела знать вещи, которые еще вчера спокойно помещались за пределами моего внимания. Я даже не успела придумать, зачем они мне.

— В школе ведь что-то рассказывают, — сказала Хлоя. — Про строительство городов. Про Администрацию.

— Про строительство — сколько построили. Про Администрацию — какая она хорошая. А до этого?

— До этого людям было хуже.

Она произнесла знакомую фразу, и спорить стало не с чем. Мне тоже казалось, что было хуже. Наверное, так и было. Просто я не могла представить день, когда кто-то впервые сказал: здесь будет первый город, здесь второй, а ты родишься вот здесь и будешь знать ровно столько, сколько положено.

Хлоя отломила от сухой ветки маленький сучок.

— У меня бабушка рассказывала, как поменялась площадь, — сказала она. — Раньше там были другие фонари. И магазин с тканями стоял ближе к дороге.

Я повернулась к ней.

— А еще что?

— Не помню. Мне было мало лет. Я слушала, когда она показывала, где покупала платья. Все остальное пропускала.

Мне стало обидно. За фонари, за магазин, за маленькую Хлою, которой понадобились только платья. Хотя сама я, наверное, слушала бы еще хуже.

— Спроси у мамы, — предложила подруга. — Она же тут жила до тебя.

Я покачала головой. Эмма сегодня уже рассказала мне столько прошлого, что я с трудом справлялась с ним. Остальные вопросы должны были подождать.

Я, как обычно, смотрела на лес, надеясь, что ответы находятся где-то там, за ним.

Хлоя повернула ко мне лицо. Я одновременно поглядела на нее, о чем сразу пожалела. Подруга была необычайно красива.

— Уговор все еще в силе, Хиз. Мы можем попробовать узнать, что за лесом.

Когда мы только познакомились, приходилось просто блуждать по городу, качаться на качелях, если детская площадка была пуста. Но как-то раз мы сошли с привычной дороги и нашли это место под тополем. Теперь мне, как и ему, позволено лишь смотреть вперед и с грустью осознавать, что наши корни утопают слишком глубоко, чтобы сдвинуться с места.

— Хизер, пошли сегодня! – вдруг загорелась Хлоя.

В этом была она вся.

— Сегодня?!

— А чего тянуть? Вдруг погибну на играх? Сама знаешь, такое бывало.

— Или победишь, и мы больше не увидимся. Пропадешь, как все победители.

Подруга посмотрела на меня с сомнением. Удивительно, как отчетливо ее лицо могло передавать эмоции.

— Скажу по секрету, только молчок, – поколебавшись, сказала она. – Я слышала, что в этом году правила изменят.

— Что именно?

— Не знаю. Меня сегодня на работе попросили передать документы в один кабинет. Шла мимо зала заседаний, а там дверь была приоткрыта, и я услышала о новом проекте, который запустят на играх. Говорили об изменениях, и что они откроют новые возможности.

— Интересно… – протянула я. — Но сегодня отправиться в путешествие не получится. К одиннадцати меня ждут в аттестационном центре. Сегодня уже надо выйти на работу.

Хлоя развернулась ко мне.

— Ночью?

— Бумаги, видимо, не спят, – пояснила я.

Она с подозрением кивнула, но допрашивать не решилась.

— Я ж тебе самое интересное не рассказала! – встрепенулась я. – Насчет отца…

— Я уже знаю, у нас сегодня об этом говорили. Слушай! — она снова воодушевилась. — Жизнь налаживается! А мы думали, с возрастом все сложнее, но нам повезло: обе работаем на Администрацию. Мама небось обрадовалась?

— Насчет работы я ей сказала. Послушай, когда я пришла домой, Эмма рассказала правду об отце. Он тоже работал на правительство, но его уволили и не позволили работать вообще. Поэтому он спился. А еще он оставил конверт на моей кровати, где написал о Джефферсонах. Мол, у них есть прошлое.

— Подожди, я не успеваю за тобой. Твой отец и Администрация? А Джефферсоны тут при чем?

— Кори получил три предупреждения в своем городе.

— Это я знаю, прочитала резюме. Думаешь, твой отец намекнул на это прошлое?

Возможно, Хлоя была права, и никакой особой тайны его семья не скрывала. Валерий действительно мог говорить именно о предупреждениях, и что мне лучше не связываться с парнем. Хотя...

— В письме говорилось не именно о Кори, а обо всей семье. Я уверена.

— Да уж, твоя семья, как видишь, тоже имела секреты.

— О чем ты?

— Кто знал, что твой отец работает на Администрацию? Никто. Следовательно, его работа была тайной.

— Работал, — поправила я.

— Тем более. Секреты ведь не заканчиваются вместе с работой.

Я вспомнила второй конверт, который офицер держал перед собой. Охрана знала, что он существует. А я не знала даже, чем он отличался от моего, пока не прочла наклейку. Выходило, какие-то части нашей семейной жизни обходились без меня, хотя все эти годы я считала себя единственным человеком, способным здраво оценивать происходящее дома.

— Ты видела, кто его проверял? — спросила я.

— Нет. После обеда у нас уже говорили, что его задержали.

— Милиса что-нибудь сказала?

— Мне? Нет. Хиз, я только направляю людей. В кабинетах не сижу.

Ее ответ задел меня. Я вдруг поняла, что пытаюсь воспользоваться работой подруги. Сегодня утром попросила указать отцу определенную дверь. Сейчас хотела узнать, что происходило за этой дверью. Если Хлоя ответит, я спрошу еще. И все это будет выглядеть как наш обычный разговор.

Я закрутила крышку бутылки слишком сильно. Пластик хрустнул.

— Я не знала, что получится именно так, — сказала я.

— Про отца?

Я кивнула.

Хлоя положила руку на край пледа, рядом с моей. Не стала говорить, что я виновата, и не стала говорить, что ни в чем не виновата. Я была благодарна ей за это молчание. Даже немного удивилась.

Потом она взглянула наверх.

— Кажется, сейчас нас зальет.

И тут прогремел гром и пошел дождь. Не успели мы встать, как из города донеслись устрашающие звуки гимна.

Судный час. Этот гимн предвещал чью-то смерть.

Я замерла с бутылкой в руке. Первые ноты донеслись издалека, потом зазвучал громкоговоритель возле улицы. Лес не мог их заглушить. Музыка вошла между стволами, в ветви над пледом, в то место под ребрами, где я до сих пор пыталась уместить сегодняшний день.

Хлоя уже искала ботинки. Один стоял возле корня, второй мы заслонили сумкой. Она опрокинула сумку, вытащила ботинок и потянула меня за рукав.

— Быстрее.

Я не могла попасть ногой внутрь. Мелкая нелепая заминка, за которую хотелось возненавидеть весь мир. Шнурок попал под пятку, я выдернула его, снова натянула ботинок.

— Хиз!

— Сейчас!

Музыка продолжалась. Между раскатами грома я различала ее так отчетливо, будто стояла перед телевизором. И вдруг увидела в памяти папину кружку. Он оставил ее на столе утром. Мама наверняка уже вымыла, поставила в шкаф. А его самого могли сейчас поставить перед камерой.

Я поднялась слишком резко. Хлоя подхватила меня за локоть, и мы побежали.

И каждый житель города обязан был наблюдать за свершением правосудия по телевизору.

Существуют звуки, которых мы боимся. В нашем городе гимн смерти лишал меня чувств, оставляя на их месте один лишь страх, который запирал рассудок под замок, и заменял привычный свет, всепоглощающей тьмой. За несколько секунд мной овладел инстинкт, кричащий "бежать".

К этому приучали с детства. И каждый раз, где бы я ни находилась, люди вокруг бросали дела, словно завороженные, и мчались к экранам телевизоров, чтобы наблюдать казнь.

Мы бежали наперегонки со временем, поскальзываясь и спотыкаясь о корни. У нас было пятнадцать минут на то, чтобы добраться до экрана.

Дождь превратился в ливень, и я почти не видела куда бежать. Плед и сумка Хлои остались под тополем, но это было неважно, когда грозило наказание.

На повороте я почти потеряла подругу из виду. Вода падала сплошной стеной. Хлоя мелькнула между стволами, оступилась и схватилась за ветку. Я успела поймать ее за плечо. Мы обе качнулись вперед, удержались и снова побежали.

— Ты цела?

Она кивнула. Ответить не могла.

Я знала эту тропинку. Здесь налево, потом корень, за который мы цеплялись каждую вторую прогулку. Но дождь превратил знакомые места в чужие. Я пыталась различить темный ствол тополя за спиной и поняла, что уже не вижу его.

Нельзя было останавливаться и проверять время. Даже доставать телефон казалось слишком долгим делом. В голове я считала минуты так же бессмысленно, как утром секунды на сканере. Считать получалось, понимать, сколько осталось, — нет.

На краю леса песок сменился грязью. Я выскочила на улицу и поскользнулась. Ладонь ударилась о мокрый асфальт. Хлоя схватила меня под мышку, потянула вверх. Это заняло, наверное, две секунды, но я успела представить, как камера фиксирует наш пустой дом.

Нет, мама дома. Мама у телевизора. Не пустой — неполный.

Я стиснула зубы и побежала дальше. Пятнадцать минут обычно казались мне долгими: можно умыться, найти носки, даже успеть немного поссориться. Сейчас в них не помещалась одна-единственная дорога.

За пропуск прямого эфира человек получал предупреждение. Уже с одним можно вылететь с работы.

Во время бега, я представляла жителей города, еще недавно занимающихся своими делами; видела, как во всех магазинах и домах померк свет, и музыка опрокинула вещи, которые они держали в руках. Они подобно мотылькам, слетались на свет, они подобно хищникам, сбегались на смерть.

Через несколько минут мы с Хлоей могли остаться единственными людьми на улице. Главное – добраться до дома!

Конечно, мы успеем, ведь мой дом недалеко, а мы неслись быстрее ветра, завывания которого сливались с грозной музыкой.

Мама уже сидела у телевизора, дрожа всем телом. Она боялась увидеть на экране Валерия – человека, на чьей должности, вероятно, я скоро буду находиться. Хлоя все не могла отдышаться, а ведь я предлагала ей совершать со мной пробежки. Камеры в доме уже были включены. Или до сих пор оставались включенными?

Мы оставили на полу мокрые следы. Мама даже не посмотрела на них. Она подвинулась на диване, чтобы мы сели, и сразу снова повернулась к экрану.

Хлоя стянула куртку. Я осталась в своей. Вода текла с рукавов, холодила пальцы. Из кармана давил на бедро телефон. Я знала, что он работает, что можно позвонить, но не могла вспомнить ни одного человека, который ответил бы нам сейчас.

Внизу экрана шел обратный отсчет. Мы успели. Я смотрела на цифры и никак не чувствовала облегчения.

— Мам, — сказала я.

Она положила ладонь мне на колено, не оборачиваясь. Ее пальцы были холодными, хотя она никуда не выходила. Теперь я уже точно знала, о ком она думает.

Хлоя нагнулась к ботинкам. Мама вдруг сказала:

— Потом. Сядь прямо.

Подруга послушалась. Я тоже выпрямилась. Камере не должно было понадобиться искать наши лица под мокрыми волосами. Какая удобная мысль, когда ждешь, чье лицо появится на экране.

Музыка стихла, и комната стала еще тише. Даже дождь за окном отступил куда-то далеко. Я уставилась на экран прежде, чем началась привычная запись.

Во время Судного часа они фиксируют количество людей перед экранами. Если машина Администрации не досчитывается нескольких душ, она посылает данные другой машине, которая выявляет нарушителей. А позже офицеры навещают твой дом...

— Уважаемые граждане, недавно выявлен человек, поставивший под угрозу мое правление и вашу жизнь. — Из раза в раз повторявшаяся запись выступления всемогущей Мамы выжгла в моей памяти эти слова, точно огнем. — Он предпочел существовать по своим правилам, в то время, как правительство оберегало его, дарило тепло и заботилось о том, чтобы он жил, ни в чем не нуждаясь. — Одной из отличительных черт, помимо безукоризненной красоты правительницы, являлось умение ораторствовать. Женщина говорила настолько убедительно и властно, что только глухой осмелился бы усомниться в ее словах. — Любовь вашей Мамы была и остается бескорыстной, я всего лишь прошу вас стремиться к совершенству. В мире нет места деградации. В нем должна быть красота. По-другому — никак.

Она развернулась, как бы уходя, и я в очередной раз удивилась ее пышной белой шевелюре, напоминавшей сердце, как его изображают на картинках.

Лицо, которое показали спустя мгновение, обессилило меня. Я подалась к экрану, чувствуя, что падаю в пропасть, и не за что ухватиться.

Кори Джефферсон стоял на помосте. На его шее была затянута толстая веревка, в которой побывала не одна сотня человек. Мальчик выглядел растерянным, и его кудрявая голова была мокрой от проливного дождя.

Я хотела кричать, биться головой о стену. Не может быть! Его сейчас повесят! Убьют! А я бессильна, как ребенок.

— Хизер, не он ли приходил сегодня утром? – спросила мама.

— Они убьют его! — я бросилась к двери.

— Хизер, ты сошла с ума? — Хлоя схватила меня за руку.

Я была готова ее ударить. Злость переполняла меня, я чувствовала, как она расползается в голове, гудит и сотрясает тело.

Эмма вскочила, заслонила собой дверь, но я не видела никого, кроме Кори. Он смотрел в камеру своими темными невинными глазами. Смотрел на меня!

— Пустите! Пустите меня!

Мама и Хлоя держали меня, и я осознала всю свою беспомощность и заплакала.

Я дернулась еще раз. Хлоя прижала мою руку к себе, мама держала за плечи. Мне было больно, но я хотела, чтобы они держали сильнее. Потому что если отпустят, я действительно выбегу. Не придумаю ничего умного, просто выбегу на улицу.

А до площади все равно далеко.

Кори стоял под дождем. Я смотрела на его шею и не могла заставить себя поднять глаза. Утром он пил воду. Капля стекла у него по подбородку, он стер ее ладонью. Сейчас вода текла по веревке. То же лицо. Тот же человек. Между этими изображениями прошло всего несколько часов.

— Хизер, посмотри на меня, — просила мама.

Я не посмотрела.

Из телевизора донесся какой-то голос. Он говорил, но слова не складывались. Мне хотелось услышать причину. Какую угодно, хотя от нее ничего бы не изменилось. В голове все еще звучало: машина сломалась, надо прийти вечером. Он ведь собирался на проверку. Сказал мне на стадионе. Почему стоит там?

— Он не… — начала я и не сумела закончить.

Я не знала, чего он не сделал. Не знала о нем почти ничего. Не могла защищать его даже словами, а собиралась выбежать и остановить то, что уже показывали всему городу.

На миг камера приблизила его лицо. Он посмотрел в сторону, потом снова прямо. Мне показалось, он искал кого-то в толпе.

Я разжала пальцы. Только тогда поняла, что все это время сжимала рукав Хлои.

А Кори был все такой же растерянный. И такой же красивый. Невероятно красивый.

Я чувствовала, что не могу больше жить. Упаду сейчас на пол и испущу дух!

Его показывали со всех сторон, с четырех камер. И вдруг раздался шум мотора. К площади на большой скорости приближалась машина. Кажется, впереди сидели два человека. Автомобиль подлетел к помосту и затормозил. Сидевший за рулем мужчина выскочил из него с оружием наперевес. Прогремели выстрелы, и телевизионная картинка перевернулась. Камера упала, и рядом с ней упал оператор.

Теперь происходящее показывали с другой камеры – поддерживая Кори под руку, смуглый мужчина довел его до машины и усадил на заднее сиденье. Машина развернулась и скрылась с экрана.

Я сделала шаг к телевизору. Мама отпустила меня не сразу. Ее ладонь соскользнула с моего плеча, и мне вдруг стало трудно стоять без этой опоры.

— Уехали? — спросила я.

Никто не ответил.

Экран снова переключился. Теперь было видно край помоста, мокрую площадь, людей в черной форме. Один наклонился к оператору. Второй поднял руку, указывая туда, где исчезла машина. Я ждала, что Кори появится опять. Что нам покажут перекресток, погоню, еще один помост. Смотреть и не видеть его было невыносимо.

Мне хотелось сказать: он жив. Но если произнести это, придется сразу подумать, что с ним будет дальше.

Хлоя стояла рядом, прижав кулаки ко рту. Она смотрела на упавшего человека. Я заставила себя посмотреть тоже.

У него была рука. Совершенно обычная рука, согнутая возле камеры. Я почему-то до этого представляла операторов только как часть съемки, почти как стойку под объектив. Они существовали, чтобы нам хорошо показывали. А этот человек мог сегодня проснуться, позавтракать, взять дождевик. Теперь его показывали самого.

Я отошла от экрана и уперлась спиной в стену. Он погиб, Кори уехал. Два факта, которые не помещались рядом, сколько бы я ни пыталась переставить их местами.

Некоторое время в комнате царила тишина. Телевизор продолжал показывать площадь, и изо лба убитого оператора, не переставая, струилась кровь. Сколько людей сейчас наблюдало за... Я даже не знала, как назвать то, что произошло.

— Уже можно выключить телевизор? – робко спросила Хлоя.

Мама посмотрела на камеру. Я тоже. Красный огонек горел, как раньше. Никакого ответа в нем не было.

На экране появилась заставка. Нам велели оставаться на местах до завершения передачи. Голос был знакомый, спокойный. Настолько спокойный, что на миг захотелось ударить телевизор. Я спрятала руки под мышки.

Мы сели. Хлоя устроилась на краю дивана, где оставила мокрую куртку. Не заметила, что сидит на ней. Мама не убирала ладонь с моего колена. Я смотрела на закрытую дверь и думала, что только что пыталась через нее прорваться. Даже если бы выбежала, меня бы там уже не было к моменту спасения. Я не смогла бы ни помочь, ни увидеть, что Кори уехал.

— Дыши, — сказала мама.

Я вдохнула слишком резко, закашлялась. Хлоя встала за водой. До кухни было несколько шагов, но я следила за ней, пока не увидела ее снова. Никому из нас не хотелось сейчас оставаться одной.

Мне дали стакан. Я держала его обеими руками и смотрела, как вода колеблется у края. Хотелось перестать дрожать. Не ради камеры, не ради красоты — просто чтобы суметь выпить.

Вскоре объявили, что эфир завершен. Мама выключила звук прежде, чем нажала другую кнопку. Изображение исчезло. В черном экране отражались три человека и маленькая красная точка над нами.

Кори Джефферсон спасся. Он уехал. Далеко ли? Из города ему точно не выбраться, его семье придется скрываться. Вряд ли они исчезнут надолго. Их постоянно будут искать, и в конце концов найдут.

Только заинтересовалась парнем, а он оказался из преступной семьи. Тот человек, застреливший оператора, наверняка отец Кори. Отец, спасший сына от смерти, но убивший ради этого другого. Как расценивать грешное дело, сотворенное ради спасения сына? Наверно, сейчас лицо стрелявшего становится уродливым.

Я запомнила его. Мужчина был крупный, лысый, смуглый, по губам будто прокатился асфальтоукладчик. Я бы сочла такого за офицера в штатском. Тем не менее, он был красив. И это меня настораживало. Стрелял он метко, явно не в первый раз. Но если бы он убил кого-то ранее, его внешность была бы другой, изуродованной.

…Хлоя ушла домой.

Я проводила ее до порога. Она несколько раз оглянулась на гостиную, словно хотела что-то сказать маме, но не решалась.

— Ты мне напиши, — попросила она.

— Про что?

Хлоя пожала плечами.

— Просто. Что дома.

— Я и так дома.

— После работы.

Я кивнула. Она не стала меня обнимать, только сжала пальцы и пошла по дорожке. Я смотрела ей вслед, пока подруга не завернула за угол. Обычно она шла иначе: быстро, уверенно, будто весь тротуар принадлежал ей. Сейчас обходила лужи и долго смотрела под ноги.

Вернувшись в дом, я сняла куртку. Мама держала полотенце. Я взяла его, вытерла лицо, потом руки. На ладони была маленькая ссадина от падения. Она жгла, когда я коснулась ее тканью.

— Может, позвонить им? — спросила мама.

— Кому?

— На работу. Сказать, что ты плохо себя чувствуешь.

Я представила Милису, чистый лист, фразу про всю семью.

— Не надо. Я могу поехать.

— Я вижу, что тебе тяжело.

— От этого не легче сидеть здесь.

Мама замолчала. Я услышала в собственном голосе несправедливость и потянулась к ней.

— Мам, я правда могу. Мне дадут бумаги. Объяснят, что делать. Это же работа.

Я хотела, чтобы она поверила. Еще сильнее хотела поверить сама.

Эмма погладила полотенце на моем плече. Потом ушла ставить чайник. Мы обе решили, что сейчас это лучшее из возможного.

Мое настроение я бы не назвала нормальным… хотя я старалась внушить себе, что Кори и не появлялся здесь. Когда-нибудь в их доме поселятся другие, и я забуду о семье Джефферсонов, у которой стопроцентно наитемнейшее прошлое из всех, кого я знала.

Настало время отправляться в аттестационный центр. Мама проводила меня, умоляя ехать помедленней. Она была не рада мотоциклу, но рада, что мне предложили работу секретаря.

На улице заметно похолодало. Хорошо хоть, что дождь прекратился.

Я остановилась возле мотоцикла, проверила крепления шлема и застегнула куртку до самого верха. В кармане лежала карточка центра. Телефон показывал время, до одиннадцати оставалось достаточно. Можно было ехать медленно и не придумывать оправданий.

Мама стояла у крыльца.

— Я позвоню, — сказала я еще раз.

— Знаю.

Я запустила мотор. Звук оказался слишком громким для нашего двора. Мне захотелось выключить его и остаться рядом с мамой. Но тогда она снова предложит позвонить в центр, а я не смогу объяснить, почему нельзя.

Дом Джефферсонов был темным. Я смотрела на его окна, пока выводила мотоцикл за ворота. Не было ни людей, ни машины. Светлая занавеска едва различалась в темноте. За ней вполне мог кто-то стоять.

Если Кори вернется, он не узнает, что я видела передачу. Все видели — что тут объяснять? Но не все пытались выбежать из дома. От этого знания не было никакой пользы, и я все же держалась за него, как за возможность сказать ему что-то свое.

Я повернула к дороге.

На ближайшем перекрестке пришлось остановиться. В мокром асфальте отражался красный сигнал. Машин почти не было. Я ловила себя на том, что всматриваюсь в каждую, проверяю заднее сиденье, потом водителя. Так можно было провести всю ночь. Нужного автомобиля все равно не найдешь, если он уже ушел из города.

А если не ушел?

Загорелся зеленый. Я поехала, стараясь смотреть туда, куда двигалось колесо, а не во все окна сразу.

Я ехала не очень быстро, но воздух резал лицо, как зимой. И всю дорогу до аттестационного центра мои глаза искали одного человека...

На ресепшене сидел офицер в боевом облачении.

— Здравствуйте, Хизер Ривера. Подождите.

Он набрал номер и произнес в трубку мое имя.

— Пройдите в двадцать третий кабинет. Вон по тому коридору.

Офицер указал рукой, но не вышел из-за стойки. Я ждала, что мне дадут пропуск, попросят снять шлем или хотя бы повторить время. Ничего этого не случилось. Он снова посмотрел на экран перед собой.

Я поставила шлем возле стены.

— Здесь можно оставить?

— Да.

По вечерам холл казался больше. Без Хлои, без посетителей, без звона телефонов я увидела, сколько пространства оставалось между креслами и столом. Людям утром негде было сесть, а сейчас мебель выглядела ненужной.

На экране вместо рекламы игр шла заставка центра. Я задержала на ней взгляд. Хорошо, что никто не заставлял смотреть сегодняшнюю площадь еще раз. Одного раза хватило на всю жизнь.

Дверь в коридор открылась, пропуская меня. Я прошла и услышала, как она закрывается за спиной. Знакомый звук. Утром такие двери казались признаком удобства. Ночью хотелось точно знать, откроются ли они обратно.

Я попыталась вспомнить, как выглядит двадцать третий кабинет. Днем доходила до сорок пятого, но номер мог быть в другом крыле. В центре столько коридоров, что здесь можно работать годами и считать, будто знаешь все здание.