Код Совершенства: Красота Неизбежна

— Хлоя направила его к Милисе, — сказала я.

Мама не сразу поняла.

— Я попросила. Утром. Направить его в четвертый кабинет.

Мне хотелось услышать, что это не имеет значения. В центре десятки кабинетов. Если человек не прошел проверку, номер двери ничего не меняет. Мама могла бы так сказать. Она умела находить слова, от которых становилось легче.

— Ты сделала это из-за ночи? — спросила она.

Я кивнула.

— И из-за всего остального.

— Хизер…

Она не закончила. Я сидела, глядя на скатерть, и вдруг поняла, что заставляю ее утешать меня. Отца забрали, а виноватой чувствую себя я — и теперь мама должна еще и решить, что говорить дочери.

— Я не хочу, чтобы он снова так делал, — сказала я. — С тобой. Со мной.

— Я тоже.

Это прозвучало совсем тихо. Но я услышала.

— До сегодняшнего дня ему сходили с рук негативные перемены в душе: его прощали за заслуги перед правительством. Но конец есть у всего. Сегодня Валерий не вернется в свой дом. Его забрали навсегда.

Голос матери дрожал. Рада она была или расстроена? Мне стало дурно от чувства вины. Вместо теплого, уютного дома ему предстояло провести остаток жизни за решеткой.

Но у тюрьмы тоже были свои правила, и они напрямую зависели от Высшей лиги.

Высшая лига — это турнир, в котором участвуют самые красивые люди четырех городов. Арена игры — междугородняя тюрьма, и у одного из заключенных есть шанс выйти на свободу, если финалист решит пожертвовать выигрышем в его пользу. Всего один человек так сделал за все время игр. Эту героиню звали Элита Сиболд. Она поступилась титулом самой красивой девушки, и о ней помнили до сих пор. Но найдется ли такая Элита Сиболд для Валерия?

Я видела запись ее финала. Элита стояла рядом с ведущим и не сразу ответила, что выбирает. Перед ней сияла корона, вокруг кричали зрители. Казалось, можно взять ее, стать победительницей, и вся жизнь разом сделается правильной. Вместо этого она произнесла имя заключенного.

Потом это показывали снова и снова. Даже я запомнила, как у ведущего изменилась улыбка. Он ожидал другой развязки, а получил историю, которую люди до сих пор обсуждали за ужином.

Я тогда спорила с Дином. Говорила: если она освободила близкого, ничего удивительного нет. Он спросил, отдала бы я столько ради кого-нибудь. Я ответила, что сначала надо выиграть. Это был очень удачный способ не отвечать.

Сейчас я пыталась представить Валерия на месте того человека. Не смогла. Память услужливо показывала мне его дома, в дверях кухни. За решеткой он почему-то никак не помещался.

— Мы можем передать ему вещи? — спросила я.

— Я уточню.

— Еду?

— Не знаю, Хизер.

Мама впервые за разговор посмотрела на меня почти сердито, и я поняла, что она знает не больше моего. Я приставала к ней так, будто ей уже объяснили все правила и она почему-то держит их в секрете.

Я хотела сказать, что начну получать зарплату. Пусть небольшую. У нас появятся деньги, мы сможем… Что? Купить ему другую жизнь? Я уже слышала, как нелепо это звучит.

— Мне нужно узнать, куда писать, — произнесла мама.

Она говорила о вполне обычной вещи. Адресе. О том, кому теперь разрешено отправить письмо. Я уцепилась за это, потому что с адресом можно было что-нибудь сделать.

— Я помогу.

Эмма кивнула. Не поблагодарила, не обняла меня. Я почувствовала себя полезнее, чем когда обещала самой себе сделать еду вкуснее.

Валерий мог выйти из тюрьмы, только вот никому не было дела до него. Когда игры только начинаются, первым испытанием становится "Право выбора". Тот, кто выполнит задание первым, имеет право выбрать заключенного, которого хочет освободить. Как правило, у каждого третьего игрока имеется родственник в тюрьме. А у кого его нет, тем обещают огромное вознаграждение за услугу.

Возможно Эмма захочет вернуть отца, но наши финансы не позволят подкупить игроков. Игры через два месяца, даже с зарплатой министерства, за такой короткий срок мне не успеть накопить достаточно большую сумму. К тому же, как я уже говорила, финалисты выбирают приз, а не чью-то свободу. То есть, мы потратим накопления зря. Деньги не возвращаются, ибо на всем пути игр, игрок находится в опасности, а его главная задача, добраться до заключенного первым.

— Почему ты раньше не рассказывала о прошлом отца?

Теперь, зная историю Валерия, я бы не винила его в том, что он обуза. Однако он был достоин презрения за малодушие. Зачем он пил? Что пытался заглушить в себе?

— Я сама не знала до сегодняшнего дня. – Мама помолчала.

— Он ничего тебе не рассказывал?

— Кусками. Я слышала про увольнение. Про то, что ему мешают устроиться. Но он каждый раз злился, и разговор заканчивался раньше, чем я успевала что-то понять. Я думала, он ищет оправдания.

Она провела рукой по поясу платья. Я только теперь заметила, что тот завязан слишком туго.

— Сегодня он рассказал иначе?

— Перед уходом. Сказал, что я должна знать. Что ты тоже…

Мама оборвала фразу. Я выпрямилась.

— Что я тоже?

— Не все помню. Он торопился, хотя времени было достаточно. Я спросила, почему именно сейчас. Он ответил, что хватит.

— Хватит чего?

— Я не знаю.

Мне не хотелось снова задавать вопрос, на который у нее нет ответа. Взгляд задержался на ее платье.

— Ты куда-то собиралась?

Эмма опустила глаза на листья, будто только сейчас заметила их.

— Хотела встретить вас нормально. Тебя после проверки. Его тоже.

Она коротко улыбнулась, и я почувствовала, как сжимается горло. Мама выбрала лучшее платье для дня, который в моей голове был только моим. Наверное, думала, что вечером мы наконец поужинаем спокойно. Я не удосужилась это представить.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала я.

Это было ужасно не вовремя. Эмма кивнула, однако не отвернулась. Я потянулась через стол и положила ладонь на ее руку. Не обняла, не нашла умных слов. Просто задержала ее пальцы, чтобы они перестали поправлять скатерть.

Мы сидели так недолго. Мне показалось, что дольше, чем все сегодняшние разговоры.

— Он оставил письмо для тебя. Там, — она указала наверх, — в твоей комнате.

Я тяжело встала из-за стола. Голова гудела. Отец оставил прощальное письмо?

В моей комнате было прохладно – кто-то открыл окно. Конвертов оказалось два: один из них, без надписи, лежал на кровати, второй упал на пол. На нем была наклейка: "Не вскрывать. Для охраны". Я взяла конверт без надписи и вынула из него белый лист. Развернула и прочитала:

"Хизер, новые соседи могут изменить твою жизнь. Если ты готова, поройся в их прошлом, тогда ты узнаешь".

Что узнаю?

Я перечитала текст, но яснее не стало.

В почерке отца я разбиралась плохо. Он редко что-нибудь писал при мне. Подписи на школьных бумагах ставила мама; записки о покупках тоже оставляла она. Несколько слов я узнала по тому, как он выводил заглавные буквы. Слишком сильно давил, будто бумага сама была в чем-то виновата.

Я поднесла лист к окну. На обороте ничего не было. Ни продолжения, ни адреса, ни хотя бы имени человека, к которому следовало обратиться. Отец сумел даже прощальное письмо превратить в занятие, за которое я получала бы плохую оценку.

Новые соседи. Кори. Его родители. Других новых соседей у нас не появлялось.

Он видел их сегодня? Вчера? Почему не сказал мне утром, когда стоял в дверях? Можно было произнести эту фразу при маме. Или вывести меня в коридор. В худшем случае она показалась бы очередной странностью, каких у Валерия хватало.

Я попробовала вспомнить, где отец находился, когда мама впустила Кори. В гостиной. Телевизор работал. Он наверняка слышал наш разговор. Услышал фамилию, увидел парня в окно? Значит, одной фамилии было достаточно, чтобы написать такое.

Мне вдруг стало неприятно оттого, как мало я знала о человеке, с которым провела почти весь день. Утром он просто оказался у наших дверей. Потом у воды. Потом на трибуне. Я помнила, как он держит сумку, где у него царапина на пальце и как выглядят волосы после сна. Знать это оказалось намного легче, чем узнать хоть что-нибудь настоящее.

Я посмотрела на второй конверт. Пальцы потянулись к краю, но остановились. «Для охраны» было написано слишком недвусмысленно. Даже мне не удалось бы понять эти слова иначе.

Если отец хотел что-то сообщить мне, почему не положил все в один конверт?

Звонок во входную дверь заставил меня вздрогнуть. Неужели отец вернулся?

Я вышла из комнаты и услышала чужой голос. Кто-то зачитал права, а потом сказал:

— Осужденный Валерий Ривера оставил своей дочери письмо. Где оно?

Это была охрана города. Они пришли за письмом. Но откуда они узнали?

Мама молчала. Офицер зашел в дом, я слышала его тяжелые шаги.

Я прислушалась. Он остановился внизу. Мама сказала что-то короткое; я не разобрала. Второй голос ответил ей из прихожей. Значит, их было как минимум двое.

Мне стало ясно, что спрятать письмо я должна раньше, чем придумаю, где. На столе лежали учебники. Между страницами можно спрятать лист, но это знают все, кто хотя бы раз учился в школе. Под матрасом? Самое первое место для человека, который любит переворачивать чужие вещи.

Письмо дрогнуло у меня в руке. Еще час назад я собиралась искать среди знакомых мошенников и бегунов, а теперь выбирала тайник для записки собственного отца. Можно ли получить новое предупреждение в тот же день, когда сняли старое? Наверняка. У них для этого даже не пришлось бы заводить новый диск.

Я услышала, как офицер ступил на лестницу.

Нельзя задерживать его у двери. Нельзя стоять с виноватым лицом. Нельзя спрашивать, зачем он пришел, если уже слышала.

Я зачем-то поправила край покрывала. Действительно, прекрасное время для уборки. Если умру, пусть всем будет приятно смотреть на кровать.

Письмо в моих руках его явно заинтересует.

Я вернулась в комнату и взяла конверт с наклейкой.

Валерий знал, что они придут.

Я пошарила взглядом по комнате в поисках места, где можно спрятать послание отца мне. Но если охрана начнет осмотр, они перероют все. Лучше дать им то, что они хотят.

В комнате стоял ужасный дубак. Я подошла к окну, чтобы закрыть его, но вместо этого вложила письмо в конверт, скомкала и бросила во двор.

Через секунду в двери возник офицер:

— Письмо, пожалуйста.

Он был одет в тяжелую черную форму, с автоматом наперевес и защитными очками на лбу. Они ему пригодятся, чтобы моя кровь не попала в глаза, если я осмелюсь сопротивляться.

Я повернулась к нему спиной и подняла с пола конверт.

"Не вскрывать. Для охраны".

Плавно содрала наклейку и спрятала в рукав.

Как только я повернулась к офицеру, камера на потолке загорелась красным, а это значило, что началось видеонаблюдение. Это было странно. Она загоралась только в Судный час, когда все жители города обязаны быть у телевизоров. Обычно сначала включалась камера на первом этаже дома, затем на втором. Значит, за мамой уже тоже следили.

— Конверт изъят, — сказал офицер в рацию.

Он держал его перед собой, не сгибая. Моя наклейка сидела в рукаве, липкой стороной касаясь кожи. Я боялась, что она выскользнет на пол. Еще больше боялась поправить рукав и привлечь внимание.

Офицер перевел взгляд с конверта на меня. Я смотрела ему не в глаза, а на переносицу, как учили на собеседованиях: так не слишком дерзко и не слишком испуганно. Правда, ни на одном собеседовании меня еще не спрашивали про письмо, которое я только что выбросила из окна.

— Ты читала его?

— Он запечатан.

Я не ответила. Просто произнесла очевидное, и сама испугалась, что он заметит.

— Я вижу.

Он сделал полшага в сторону. Теперь мне казалось, что окно оказалось прямо у него за спиной и он должен почувствовать холод. Или посмотреть вниз. Во дворе лежал белый конверт. С такой высоты я не знала, виден ли он из комнаты.

На потолке горел красный огонек. Я пыталась вспомнить, когда именно он включился. До того, как я повернулась? До окна? В памяти все смешалось. Если там уже видели лист в моей руке, никакой спокойный голос мне не поможет.

Офицер коснулся наушника. Я не слышала, что ему сказали, но он вновь посмотрел на конверт.

Мне очень хотелось спросить, где отец. Он пришел из-за отца, значит, мог знать. Только вопрос прозвучал бы как желание продлить разговор. Я впервые в жизни боялась, что человек уйдет слишком поздно, и одновременно хотела его задержать.

— Как поступить с гражданскими?

Спустя две секунды раздался женский голос:

— Конверт распечатан?

— Конверт запечатан.

— Покинуть дом.

Когда входная дверь закрылась, я со вздохом села на кровать. Слишком много было сегодня волнений.

Так и сидела с тяжелой головой под включенной камерой.

Внизу скрипнул стул. Мама вернулась на кухню. Почему-то именно этот звук убедил меня, что они действительно ушли. Пока слышала только тишину, я ждала, что дверь откроется еще раз.

Я достала наклейку из рукава. Она свернулась краями внутрь, и разлепить ее было непросто. «Для охраны». Остальные буквы прилипли друг к другу. Я смяла ее совсем маленьким комочком. Потянулась к урне, потом остановилась. В урне оставались обычные вещи: фантики, исписанный черновик. Там ничто не нуждалось в том, чтобы его прятать.

Я сунула комочек в карман.

На столе лежал мой личный диск. Я вынула его из рюкзака после возвращения, еще до разговора с мамой. Хотела оставить на виду. Пусть видит: получилось. Теперь он казался чужим. За несколько часов я умудрилась сделать то, что пришлось скрыть и от аттестатора, и от подруги, и от охраны. Машина говорила об изменениях выше нормы. Она даже не представляла, сколько работы я для нее приготовила к следующему месяцу.

Я встала, взяла со стола стакан и пошла вниз. Мне нужен был повод выйти во двор. Мама не подняла головы, когда я прошла мимо. Я набрала воды, сделала несколько глотков и поставила стакан в раковину.

— Побуду немного снаружи, — сказала я.

— Не уходи далеко.

— Не уйду.

Мне было легче, что хоть это обещание я собиралась выполнить.

А потом вышла во двор, подобрала письмо отца и порвала на клочки – от греха подальше.

Один кусочек прилип к пальцу. На нем осталось «жизнь». Я отлепила его ногтем, разорвала еще раз и опустила к остальным. Теперь прочесть это слово не мог бы никто.

Смысл все равно не исчез.

Я выбрала письмо из травы быстро, будто просто поднимала мусор. Разрывала, повернувшись спиной к дому. Не знаю, помогало ли это. От мысли о камере у меня заныло между лопатками, словно красный огонек мог дотянуться туда через стену.

Клочки не хотелось выбрасывать возле забора. Ветер подхватит, унесет на дорожку; кто-нибудь наклонится и увидит отцовскую букву. Я донесла их до дворового контейнера и закрыла крышку. Потом постояла, держа ладонь на пластике. Отцу ведь следовало написать проще. «Не верь соседям». Или «Они хорошие». Одного из этих вариантов хватило бы, чтобы я знала, куда смотреть.

Вместо этого он предложил мне порыться в прошлом. Прошлое находилось у Администрации, в папках и на дисках. Я с трудом получила право не числиться в одной из таких папок, а теперь мне предлагали открыть чужую.

По дорожке за оградой прошла женщина с сумкой. Я узнала ее, кивнула. Она улыбнулась в ответ и пошла дальше. Наш дом выглядел обычно. В нем никто не кричал, во дворе стояла дочь, у гаража отливал золотом новый мотоцикл. Можно было принять все это за вполне счастливую жизнь.

Я вернулась к двери и задержалась на ступеньке. До восьми было еще далеко. Впервые за этот день я не хотела, чтобы время шло быстрее.

Голова была настолько напряжена, что думалось с трудом. Письмо отца, окутанное тайной; конверт для охраны. Что в нем написано? Именно для охраны...

Мне следовало спуститься к маме и поговорить с ней, но камера до сих пор не выключилась. Значит, за домом наблюдали. Обсудить с мамой эту тему придется потом. И лучше вне дома. А пока я сделаю вид, что проголодалась, хотя нет. Мне и вправду хотелось есть.

До встречи с Хлоей еще три часа. У меня есть время покушать, попробовать сделать из волос прическу для администрации и поразмыслить над словами отца.

Видимо, у Джефферсонов было действительно захватывающее прошлое. Интересно, откуда о нем стало известно отцу? Впрочем, если он работал на Администрацию…

На кухне мама поставила передо мной тарелку. Я взяла вилку, хотя не помнила, что именно собиралась съесть. Эмма села напротив. Обе мы старались вести себя так, будто обычный ужин мог все исправить.

— Ты сегодня еще куда-нибудь идешь? — спросила она.

— С Хлоей погулять. А потом в центр.

Мама подняла голову.

— Сегодня?

— Да. Меня познакомят с работой.

— Во сколько?

Я опустила глаза к тарелке.

— В одиннадцать.

Она ничего не сказала. Тишина затянулась, и мне захотелось заполнить ее всеми объяснениями, которые успела придумать по дороге из кабинета. У Администрации нет свободных часов. Им нужны секретари. Я совершеннолетняя. Наконец, мне действительно предложили работу.

— Я могу тебя встретить, — произнесла мама.

Это разрушило все приготовленные доводы. Она не спорила.

— Не надо. Я приеду сама.

— На чем?

Я посмотрела в сторону гаража. Удивительно, что она еще не спросила. Наверное, увидела его, когда охрана входила в дом, и просто не нашла сил добавить еще один разговор.

— Мне выдали транспорт.

— Я заметила.

— Мам, я умею. Училась же.

— Знаю.

Она придвинула ко мне стакан. Я вдруг поняла, что никаких долгих упреков про мотоцикл не будет. Не сегодня. Так много раз я мечтала, чтобы родители оставили мой выбор в покое, а когда это случилось, почувствовала себя нехорошо.

— Буду в шлеме, — сказала я.

— Хорошо.

Я запомнила, что должна позвонить ей после работы. Произнесла обещание вслух. Она кивнула, и впервые за вечер мне показалось, что я сказала что-то нужное.

Потом мы ели. На кухне были слышны вилка, часы и редкий шелест маминых рукавов. Отец больше не мог появиться в дверях и испортить вечер. Я ждала, что от этого станет легко. Легко не становилось.

Все-таки я доела. Помыла свою тарелку и мамину чашку. Эмма ушла наверх, а я задержалась у раковины, пока стекала вода. Мне нужно было снова увидеть комнату, причесаться, найти одежду для первого рабочего вечера. Совсем простые дела, о которых утром можно было только мечтать.

Карточка с номером центра осталась в кармане. Я вынула ее, расправила уголок и положила рядом с телефоном. Двадцать три ноль-ноль. Не забыть. Не опоздать. Прийти самой.

Кори я собиралась увидеть раньше, в лесу. Теперь я не знала, хотелось ли мне спросить его о Джефферсонах или просто услышать, как он опять говорит что-нибудь неуместное. От записки отца я избавилась. От этого желания — нет.

Глава третья

Гимн смерти

Там, где время играет с ресницами,

Там, где мир под обрывками снов,

Ты всегда успеваешь присниться мне

Там всегда быть со мною готов.

Здесь же время играет со стрелками

Здесь и взгляд твой бывает пустым,

Измеряется время монетками

Жаль, что здесь ты бываешь другим.

Здесь — бежит река времени быстрая

Там — летят облака не спеша.

Знаешь, я не хотела так близко быть.

Знаешь же, я тебя не ждала.

Здесь не хватает ни вдохов, ни выдохов.

Здесь никогда нам, увы, не заснуть.

Рядом с тобой получается выдохнуть.

Но тяжело почему-то вдохнуть.

(Дневник Хлои)

Вечером за мной зашла Хлоя – она жила неподалеку, – и я с радостью покинула дом, потому что камеры до сих пор не выключались. Правда, она явилась гораздо раньше, а это значило, что ей не терпелось рассказать новости. Я, конечно, не против выйти из дома за сорок минут до встречи.

Мама выглянула из кухни, когда я взяла куртку. Я поспешила показать ей телефон, словно одного его присутствия было достаточно, чтобы со мной ничего не случилось.

— Он включен, — сказала я. — И заряд есть.

— Я не об этом спрашивала.

Она вообще ничего не спрашивала. Просто смотрела. После визита охраны мне было трудно понять, когда от меня требуют ответа, а когда можно просто уйти.

— Мы только до тополя, — добавила я.

Хлоя кивнула с той убедительностью, с какой обычно обещала держать рот на замке. Пока у нас не было других планов, ее честность не вызывала сомнений.

Мама подошла к двери и поправила мне воротник. Знакомое движение, от которого утром становилось легче. Сейчас я невольно посмотрела на потолок. Камера следила за нами или только за тем, сколько человек остается в доме? Очень хотелось считать, что последнее.

— После работы позвоню, — напомнила я.

— Хорошо. Если задержишься, тоже.

Я кивнула. Хлоя уже спустилась с крыльца и переминалась с ноги на ногу. Мне захотелось пойти к ней скорее, пока мама не спросила, отчего у меня такой голос.

На дорожке я оглянулась. Эмма стояла у открытой двери, держась за край створки. Раньше рядом с ней мог появиться отец и потребовать, чтобы мы не шатались до ночи. Сегодня она была одна.

Я подняла руку. Мама ответила и закрыла дверь.

Мы дошли до конца улицы и свернули на песчаную тропинку. Дома остались позади, и нас окружили высокие деревья. До нашего привычного места было не очень далеко.

Как обычно, одна из нас несла плед. В этот раз тащить сумку пришлось Хлое. Мы расстелили его под тополем, сняли обувь и сели.

Хлоя забралась на плед с ногами и достала из сумки две маленькие бутылки воды. Одну протянула мне. Я приняла ее с удивлением: обычно подруга вспоминала о жажде, когда мы уже успевали уйти довольно далеко.

— Я сегодня предусмотрительная, — объяснила она.

— Запишу в календарь.

— Тогда поставь еще, что ты впервые пришла без опоздания.

Она отодвинула ботинки в сторону и разровняла край пледа. На подошве одного моего ботинка застрял камешек. Я выковыряла его ногтем и бросила к корням. Такие маленькие занятия всегда помогали выбрать, с чего начать разговор. Особенно когда новостей было столько, что они уже мешали друг другу.

С улицы сюда почти не доходили голоса. Где-то хлопнул автомобильный багажник, потом снова остался только лес. Я вытянула ноги и почувствовала под тканью теплую землю. За день она успела нагреться. Над нами шелестели листья, и на мгновение мне показалось, что я могу просидеть здесь до самого утра, не возвращаясь ни домой, ни в центр.

Хлоя повернула бутылку, изучая наклейку. Три раза. Потом отложила ее, взяла телефон, посмотрела на экран и убрала обратно.

— Ты кого-то ждешь? — спросила я.

— Нет.

Я знала это «нет». Оно означало: жду, но он обещал не звонить, поэтому ждать глупо. Или обещал позвонить, и ждать еще глупее. Броуди умел испортить прогулку, не выходя из дома.

Мне хотелось рассказать о Кори раньше, чем имя Броуди поселится на нашем пледе. Я повернулась к подруге.

— Я познакомилась с парнем, – сказала я.

Подруга могла говорить о своих проблемах долго, чаще всего они были преувеличены, и я не видела в них глобальной катастрофы. Поэтому всегда старалась выговориться первой, а уж потом выслушать в благодарность Хлою.

— Хизер понравился мальчик? Вот это новость. Кто он?

— Он тот вариант, который я ждала меньше всего.

— И-и? – протянула Хлоя с интересом.

— Новичок в городе. Кори...

— Джефферсон, — закончила за меня подруга. Она вдруг приободрилась, будто этот парень ей понравился. — Я видела его сегодня утром, перед твоим приходом. Очень симпатичный. Правда, эти кудри... Я бы с ними что-нибудь сделала.

— Я не говорила, что он мне нравится. Просто... Ты же видела его. У него есть чему поучиться.

— Тебе — вежливости. "Здравствуйте, я Кори Джефферсон, переведен из первого, меня ожидают". Весь из себя интеллигентный. Кстати, он та-ак на меня посмотрел.

— Еще бы, ты же красивая.

— Нет. По-другому. Не могу объяснить.

— Он, наверное, пытался найти нужный кабинет, — сказала я.

— Ага. По моему лицу.

Хлоя улыбнулась, и я ощутила совершенно неприличное желание объяснить ей, как Кори смотрит на людей. Сначала внимательно, потом так, будто сейчас задаст вопрос, которого лучше бы не задавать. Ничего особенного в этом нет. Он и на меня так смотрел.

О последнем я благоразумно умолчала.

— Ты же сказала, что не нравится, — напомнила подруга.

— Так и есть.

— Тогда зачем ты его защищаешь?

— Я не защищаю. Просто не все, кто встают перед твоим столом, сразу влюбляются.

— Все? Нет. Я говорила об одном.

Она потянулась за бутылкой, а я отвернулась к деревьям. Замечательно. Начать разговор первой, чтобы самой же оказаться в неловком положении. Мое многолетнее умение организовывать собственные неудачи только крепло.