СВО XVII века. Историческое исследование
- -
- 100%
- +
Нужно отметить, что эта выборка сделана из тысячи фамилий-прозвищ добренцев. Всё-таки «бухарцы» в Добром составляли одну тысячную или одну десятитысячную от всего населения.
Вообще-то, в Добром и в окрестных сёлах у драгунов и однодворцев встречались интересные фамилии, не имеющие отношения к географии. Например, Толстые, Ртищевы, Бунины, Тиньковы, Михалковы обитали здесь. Жили в Добренском уезде и Шубины. Добренские Шубины, вполне вероятно, родня поэту Павлу Шубину? Ведь сто с небольшим вёрст, которые разделяют Чернаву, родину Павла Шубина, и Доброе Городище, в XVII веке для русского человека были совсем не расстоянием. А луганчанин Александр «Злой» Шубин, друг Захара, погибший от рук неофашистских террористов, он не добренские ли корни имеет?
А когда же переселенцы из других краёв заселили Доброе и Каликино? Это очень интересный вопрос, на который можно дать неожиданный ответ, хотя бы, в качестве версии. И это будет сделано чуть ниже, когда я перейду к анализу первых списков добренцев и каликинцев. Но прежде чем начать вас знакомить с открытиями, хочу сказать ещё кое-что важное.
На кого следует равняться, чьих ошибок необходимо избежать
Когда я начал готовиться к написанию данной книги, у меня сразу возник вопрос: как её построить, что взять за образец, на кого равняться. Хочется брать пример с Н. М. Карамзина и его «Истории государства Российского», где кропотливо и подробно отображена хроника событий, с С. Б. Веселовского и его книги «Род и предки А. С. Пушкина в истории», где показано, что история и страны, и народа неразрывно связана с историей рода главного национального поэта Александра Сергеевича Пушкина, с романов П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах», где во всех красках и подробностях описан быт, традиции, обычаи русского народа. Есть много замечательных семейных саг и романов-хроник, повествующих о различных исторических событиях и в русской, и в мировой литературе.
Но есть книга, которая вызывает массу вопросов, о которой хочется сказать, что, да, нужна была такая книга в русской литературе, но только автор совсем неправильно написал её. Речь об «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина. При всём уважении к автору, к его заслугам, к масштабу личности, именно эта его книга кажется неприемлемой, хотя она написана на очень близкую и важную для меня тему. Другие произведения Салтыкова-Щедрина важны и нужны, в том числе тому читателю, кто интересуется прошлым нашей страны, кому хочется знать, как жили простые люди, каким воздухом дышали, чем грезили. К слову, в «Пошехонской старине» Салтыков-Щедрин, так же как и Мельников-Печерский в своих вышеназванных главных двух романах, описывает детали повседневной народной жизни различных слоёв общества. А есть же ещё салтыковские сказки, повести, романы, во многом благодаря которым, как и произведениям Льва Толстого, Тургенева, Лескова, Гаршина, дореволюционного Бунина и других писателей, стали возможны тектонические изменения в российском обществе в первой половине ХХ века.
А что с «Историей одного города» не так, спросите вы. Да всё не так! Очевидно, что за вымыслом о городе Глупове скрыта вся Россия и её тысячелетняя история. А над собственной историей смеяться нельзя. Это чревато дурными последствиями. Можно так досмеяться до полного обесценивания святого и основополагающего. Для нас это сейчас очевидно, если вспомнить, как в позднем Советском Союзе трудились, не покладая рук, не расслабляя голосовых связок, ни на минуту не прекращая гримасничать, советские юмористы. А как они были популярны у простодушных советских граждан! Это не юмористы спустили могучую и великую нашу советскую Родину в трубу. Но Родину у нас украли именно тогда, когда юмористы отвлекали народ своими манипуляциями. Украли её под их бесконечные шуточки и зрительские рукоплескания этим шуточкам. Апофеозом этого процесса стал совсем уж недавний взлёт одного криворожского кровопийцы-юмориста, доведшего украинцев и Украину до полной катастрофы.
Кощунственно было бы сравнивать великого русского писателя Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина с ничтожеством из Кривого Рога, но я и не сравниваю, я говорю лишь о том, что нельзя насмехаться над своей историей. Евреи не насмехаются над своей историей, англичане тоже не насмехаются, французы, китайцы, индусы, арабы египетские не делают этого. Кто-то из них над чужой историей, над соседними народами потешается и насмехается. Это тоже нехорошо, но – не самоубийственно. Над собой же никто никогда из вышеперечисленных и неупомянутых в здравом уме не потешался. Нельзя – табу. А у нас – не только не табу, мы ещё и в школе эти насмешки проходим. В детстве каждый обязан прочитать про город Глупов и про карикатурно изображённых глуповцев. Невозможно себя уважать, если ты с младых ногтей изучаешь прошлое своих предков в глумливом, пренебрежительном, издевательском изложении. А начинается «История одного города», напомню, с ёрнической отсылки к тексту первого русского летописного свода, к «Повести временных лет». Что это, если не издевательство над нашим прошлым, то есть над памятью предков?
Понятно, что Салтыков-Щедрин затеял написание «Истории одного города» только ради того, чтобы описать подвиги Угрюм-Бурчеева, чей портрет полностью не соответствует внешности императора Николая I, но чьи поступки в книге напоминают деятельность этого крайне непопулярного в среде старой русской аристократии императора. Это было своего рода развенчание «культа личности» Николая I. Ну что ж, писателю удалось уколоть почившего императора. Но так вышло, что книга была в итоге написана не об Угрюм-Бурчееве и не о Николае I, а о тысячелетней русской истории. И она свелась к описанию череды нелепостей, бестолковых поступков и откровенного слабоумия жителей города Глупова и их правителей. Прошло время, и император Николай I остался в прошлом, в истории. Для современного читателя подтекст книги Салтыкова-Щедрина не вполне ясен, а текст остался.
А сама-то тема многовековой истории определённой местности, в действительности, является важнейшей и интереснейшей. В особенности, если речь идёт об описании реальных событий. Хорошо было бы, если бы каждый большой город и небольшой городок получил свою «Историю государства Российского» в миниатюре или неглумливую, почтительную «Историю одного города». Для этого нужно, чтобы историки, писатели и краеведы целенаправленно взялись за эту работу. Важно, чтобы для написания истории разных городов использовались именно материалы архивных дел. Подобные книги уже есть, но их не очень много. Лично мне интересна эта тема и задача. В том числе поэтому я и взялся за эту книгу. Хочется написать историю города Славного, Отважного, Умного, Сметливого, Храброго, Находчивого, Непотопляемого, Двужильного, Работящего, Своих-Выручающего, Надёжного, Общинного, Боголюбова. А в итоге мной будет написана книга об истории города Доброго и его окрестностей и о добренцах. Добренцы, это такие антиглуповцы. Нет, в моей истории не будет ханжеского умалчивания и ухода от неудобных тем. Если имели место, скажем, разбой, пьянство, поножовщина, лживость и лукавство некоторых его жителей, если выявлены такие факты, то они обязательно должны быть упомянуты. Они любопытны – могут вызвать усмешку, но они второстепенны, потому что показывают слабость человеческой натуры. А ведь была и сила – сила духа, самоотречение, коллективизм, готовность отдать жизнь «за други своя». Главное в истории городка, города, уезда, региона – подвиг, который совершили наши предки, возводя здание Российского государства. И к нему всё-таки нужно относиться с почтением, уважением, а если есть повод, с трепетным восторгом. А иначе, аплодируя и хохоча, или же, преисполнившись невежественным равнодушием, мы рискуем выплеснуть с водой ребёнка, то есть себя самих выплеснуть, своё существование, своё прошлое и будущее. Будущее невозможно без памяти о подвигах предков.
Часть II
Повторное заселение
В середине XVI века на территории нынешних Калужской, Тульской, Рязанской, Московской областей в лесистой местности были построены линии Засечной черты (не путать с Белгородской чертой). Засечная черта – это непрерывная линия заграждения из подрубленных и поваленных деревьев. Она предназначалась для обороны русских земель от полчищ крымских татар, ногайцев и других супостатов, двигавшихся на Москву и центральные районы Руси с юга. Её основная и наиболее протяжённая линия протянулась от Белёва, через Тулу и Венёв на Переславль-Рязанский. По сути, Засечная черта и была южной границей Русского государства. Но русских царей и народ не устраивало такое положение дел. После опустошения южно-русских земель во времена татаро-монгольского ига в XVI веке началось и постепенно, но неуклонно, шло новое их заселение.
Академик М. Н. Тихомиров считал, что при переселении людей из центральных районов Руси в Черноземье в XVI веке стихийная народная колонизация была более важным процессом, по сравнению с административным, централизованным освоением и заселением этих земель. В те времена шёл рост населения в Русском государстве и одновременно с этим в державе ужесточался крепостнический гнёт. Народ невольно начинал искать места, где глубже и лучше, где земля плодороднее и климат благоприятнее. К тому же при Иване Грозном Россия довольно долго воевала. И от войны люди тоже бежали.
Считается, что раньше других Черноземье начали осваивать казаки. Имеются упоминания казаков в документах 70-х годов XVI века. В. П. Загоровский в книге «Белгородская черта» пишет: «Свидетельства о большом количестве казаков „на поле“ появляются с середины XVI в., причём речь идет не только о низовьях Дона. В документе 1570 г. за два с лишним десятилетия до основания г. Оскола появляется термин „оскольский казак“. (…) При основании Воронежа значительную часть его нового населения составили люди, набранные на месте. Поблизости (опять-таки в 200 км от ближайших русских городов!) оказалось немало людей, называвших себя „донскими“ и „волжскими“ казаками. Набрать несколько сот человек на казачью службу не составило здесь большого труда. Документы разъясняют социальное происхождение некоторых вольных жителей поля, записывавшихся в Воронеже в служилые люди. Это были бывшие крепостные крестьяне. Пришедшие „на поле“ до появления здесь городов русские люди, несомненно, занимались не бродяжничеством, а определённой хозяйственной деятельностью. Близость татарских кочевий мешала земледелию; видимо, пока преобладали охота, рыболовство, бортничество. Часть казаков приходила „на поле“ на короткое время, а затем возвращалась в родные края, другие оставались надолго, навсегда». Это очень важная цитата. Я буду к ней возвращаться, когда речь пойдёт о воронежцах Иловлинских. Можно сказать, что Гаршиных из сёл Подгорного и Савицкого она тоже касается. Я опять намекаю на гораздо более раннее заселение этих сёл: не в начале XVII века, а в XVI, и не факт, что в конце.
Ничего не зная о ДНК-генеалогии, В. П. Загоровский в книге «Белгородская черта» также сообщает: «При рассмотрении вопроса о народной вольной колонизации „поля“ в XVI в. следует учесть и коренных жителей Путивльского уезда – „севрюков“, отлично знавших берега Северского Донца, и рязанские ухожьи на реках Воронеже, Усмани, Хаве». Мнение Владимира Павловича касательно севрюков и их участия в повторном русском заселении верхнего течения реки Воронеж в XVI веке коррелирует с данными ДНК-генеалогии. А может, это бродники со времён домонгольской Киевской Руси никуда не уходили? Бродники-бортники с бреднем и рогатиной для вепря. Или уходили, но не очень далеко в более дремучие и непроходимые боры и дебри.
Нужно пояснить, что такое «ухожеи». В XVI–XVII веках участки неосвоенных и малозаселённых окраинных территорий, которые русские цари считали своими, отдавались на откуп для промысла предприимчивым людям. Право на промысел на определённом участке часто выдавалось на торгах, похожих на аукционы, либо вместо выплаты жалованья. Охота и рыбалка без учёта царской воли и его указов считались нарушением закона и строго наказывались в случае, если удавалось поймать нарушителя. Практика раздачи «ухожеев» тормозила развитие русских окраинных земель. Тормозила, но остановить не могла – заселённые и освоенные земли царь переставал отдавать на откуп, но возникал вопрос собственности стихийно заселённых территорий. На них претендовали крупные феодалы.
Вернёмся в 80-е годы XVI века. Просто заселить плодородное Черноземье было недостаточно. Южные рубежи разраставшейся державы нужно было охранять от опустошительных набегов разнообразных беспокойных соседей, в первую очередь, от крымских татар, ищущих добычи для самых крупных на Средиземноморье невольничьих рынков. Вслед за стихийным заселением происходило государственное освоение новых земель.
Сообщения о первых русских городах «на поле», о Ливнах и о Воронеже, относятся к 1585 году. Во втором десятилетии XVII века «на польской украине» существовало уже восемь городов: Воронеж, Елец, Ливны, Оскол, Лебедянь, Курск, Белгород, Валуйки. Понятно, что «польская украина» ни к Польше, ни к Украине никакого отношения не имела. Термин этот обозначал южную окраину русского государства и Дикое поле (Загоровский Владимир Павлович. Белгородская черта. – Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1969).
Новые русские крепости в Диком поле были построены в конце XVI – начале XVII веков недалеко от Муравской, Изюмской и Кальмиусских дорог – шляхов, которыми пользовались крымские татары и другие недруги русских людей для нападения на окраинные и центральные районы Русского царства. Между русскими крепостями пролегало расстояние в несколько сотен вёрст или километров (1 километр – это приблизительно 0,940 версты). Чтобы враг незамеченным не проходил между крепостями на территорию «материковой» России, государями была заведена сторожевая служба.
В своё время Дмитрий Донской посылал в степь сторожей, чтобы разведать, где находится войско Мамаево и какими путями оно движется. При Василии III в начале XVI века, после одного из внезапных нападений крымских татар, царь и бояре решили на постоянной основе отправлять на окраины и за окраины Руси пограничников. При Иване Грозном на юге государства были организованы регулярные передвижения больших и малых сторожевых групп. Вдоль и поперёк путей крымских захватчиков перемещались мобильные разведывательные группы в несколько человек (сторожи). На пути следования ожидаемого противника выходили отряды вооружённых и экипированных всадников в количестве в несколько десятков человек (станицы). У русских пограничников XVI века была своя специализация. Их действия были регламентированы специальными законами, указами, порядками, уставом. В междуречье рек Воронеж, Польный и Лесной Воронеж, Мотыры в 80-е годы XVI века службу несли сторожа из Шацка и Ряжска. В 90-е годы XVI века междуречье Дона и Воронежа, в тех местах, где позже будет построена крепость Лебедянь, было зоной ответственности елецких и данковских сторожей.
Пришла пора рассказать, как шёл процесс повторного русского заселения верхнего течения реки Воронеж.
Первые упоминания. Подробности
(По материалам архивного дела РГАДА, Ф. 1209, оп. 2, е. хр. 13917, д. 1)
Первые известные специалистам списки жителей сёл Доброе Городище, Каликина Поляна и Ратчина Поляна датируются 1615 годом. В описи дело названо: «К монастырям Чудову Великого чудотворца Алексея Новоспасскому, вотчины старца Романа Телепнева в Ряском уезде в селех Коликине поляне, в Ратчине поляне, в Добром городище…» В них составитель документа ссылается на прежние писцовые книги Осипа Секирина 1612–1613 годов составления. Согласно документу, в селе Доброе Городище в 1615 году проживали крестьяне трёх монастырей. Всего: 128 дворов. В селе Каликина Поляна проживали крестьяне двух монастырей: Чудова и Новоспасского, в 55 дворах. В том числе имелось в селе пять бобыльских дворов. Бобыли – это безземельные крестьяне, владеющие собственным домом, двором, огородом. У каликинцев в совместной собственности (не у монастырей, а именно у крестьян) «доброй земли» было: у крестьян Чудовского монастыря чуть больше двенадцати четей или шести гектаров или тех же шесть, максимум, восемь современных футбольных полей с забегами за воротами. У них же «перелога» было чуть больше 105 четей. В футбольных полях можете посчитать самостоятельно, сколько «перелога» имели в своём распоряжении каликинцы. «Перелог» – это ранее паханная земля, которую временно прекратили обрабатывать, для того, чтобы она отдохнула и вернула своё плодородие. Им же, чудовским крестьянам, государь пожаловал «дикова поля» на пашню 258 четей. Всего: 375 четей «и в дву по тому ж», то есть на самом деле, в три раза больше. Потому что, по старинной русской земледельческой традиции, вся пашня делилась на три части: одна часть использовалась под яровые, вторая – под озимые, третья – оставалась под парами. Такая система севооборота называлась трёхпольем. И в нашем случае, крестьяне пользовались земельными участками «доброй земли» по очереди. Потом «добрая земля» переходила в разряд «перелога». Для поддержания урожайности крестьяне распахивали участки «дикого поля», которое после распашки становилось «доброй землей».
«Перелога» в селе Каликина Поляна было в девять раз больше, чем используемой под пашню земли. Если «добрая земля» использовалась крестьянами только по одному кругу, то можно предположить, что люди в Каликиной Поляне до 1615 года жили уже не меньше 30 лет, при условии, что в прежние годы они не распахивали больше земли, чем в 1615 году. Тут арифметика простая (1+9) 3=30 (лет). Если добрая земля использовалась непрерывно два круга в обработке, то есть шесть лет, то набегает уже 60 лет непрерывного хлебопашества каликинцев до 1615 года. И так далее. В эти расчёты не входят 538 четей с лишним, которые были даны Чудову монастырю по новой государевой жалованной грамоте. Кстати, про «добрую землю» этого, а также Новоспасского монастыря, в документе ничего не сказано. У каликинских крестьян Новоспасского монастыря в 1615 году в наличии было чуть больше 8 четей «доброй земли», да «перелогу» 70 четей, да «дикого поля» 172 чети и в два по тому ж. Новоспасскому монастырю государь пожаловал без малого 400 четей.
Но не только пашней были богаты каликинцы. «Да к тому же селу Каликину угодей бортные ухожеи за Воронежем и рыбная ловля в реках Воронеже и в Скоромне и Володимерском озере и в Забережных озерках и по речкам и бобровые гоны…» Речка Скроменка и сегодня течёт через село Каликино. За рекой Воронежем на востоке и сейчас на карте обнаруживаются с десяток крохотных озерков. А ещё у крестьян за рекой были покосы. «И всякое угодья монастырским крестьяном всем вопче владеть».
К этому самому старому из всех известных документов со списками каликинцев (а также добренцев и ратчинцев), мне удалось дотянуть родословную Захара Прилепина по пяти линиям. Тимошка Борисов сын Востриков, Андрюшка Казьмин сын Востриков, Кирилко Тихонов сын Ивакин, Фёдор Васильев сын Трунов – это выявленные предки Захара. От Фёдора Трунова к Захару Прилепину тянутся две родовые ниточки. Борис Востриков отец Тимофея приходится Захару Прилепину предком в пятнадцатом колене, Козьма Востриков отец Андрея тоже – в пятнадцатом. Василий Трунов – в четырнадцатом. Тихон Иванкин – в тринадцатом.
Вот живая цепочка из родных людей, протянувшаяся к Захару от Бориса Вострикова: Борис – Тимофей – Иван – Парфён – Василий – Герасим Востриковы – Марина Прилепина (Вострикова) – Калина – Иван – Никита – Пётр – Захар – Семён – Николай – Захар (Евгений) Прилепины.
Вот он такой же список по другой линии Востриковых: Козьма – Андрей – Борис – Клим – Степан – Афанасий Востриковы – Иван Востриков он же Колупаев – Сергей – Павел – Демид Востриковы – Марфа Прилепина (Вострикова) – Пётр – Захар – Семён – Николай – Захар (Евгений) Прилепины.
Подобный список, тянущийся к Захару от Тихона Ивакина, выглядит следующим образом: Тихон – Кирилл – Василий – Осип Ивакины – Авдотья Колупаева-Епифанцева (Ивакина) – Роман Колупаев-Епифанцев – Матрёна Вострикова (Колупаева) – Трофим – Савелий – Павел Востриковы – Мария Прилепина (Вострикова) – Николай – Захар (Евгений) Прилепины.
Здесь Труновы 1: Василий – Фёдор – Осип – Павел – Иван – Родион Труновы – Авдотья Родионова Быкова (Трунова) – Трофим Трифонов Долгополов он же Быков – Татьяна Трофимова Микулина (Быкова) – Мартин Захаров – Стефан Мартинов Никулин он же Кузнецов – Мария Степанова Прилепина (Кузнецова) – Семён – Николай – Захар (Евгений).
Это – Труновы 2: Василий – Фёдор – Осип – Василий – Василий Труновы – Авдотья Васильева Чеснокова (Трунова) – Агрепина Фёдорова Орженая (Чеснокова) – Сафрон Кириллов Орженой – Татьяна Сафронова Вострикова (Орженая) – Марфа Демидова Прилепина (Вострикова) – Пётр Никитин сын – Захарий – Семён – Николай – Евгений (Захар) Прилепины.
В этом документе среди монастырских крестьян присутствуют носители родовых фамилий Захара. Помимо Востриковых, Трунова и Ивакина, это: Чесноковы, Викулины/Никулины, Косиков, Кузнецов, Звягин, Долгай, Овчинников. Вполне возможно, предками Захара, хотя бы по женским линиям, являются вдовой поп Агей Селиванов и его сын поп Иван Агеев, потому что в родословной Захара Прилепина своё законное и достойное место занимают каликинские рождественские священники.
Минимум два человека из всех вышеперечисленных умели читать. Это – попы Агей и Иван. Отец Агея, скорее всего, тоже был священнослужителем и тоже умел читать. Это умозаключение опирается на аналогичные примеры. Скажем, у священников зарайского Никольского храма родословная уходила куда-то во времена Киевской Руси, о чём имеется документальное подтверждение. О зарайских священниках подробно я расскажу в другой своей книге, посвящённой предкам писателя Михаила Шолохова. Здесь зарайский пример привожу для того, чтобы показать, что священники могли передавать свою профессию и призвание от отца к сыну на протяжении тысячелетия.
В каликинском Рождественском храме хранились книги: «Евангелия» и «Шестоднев» литовской печати, «Минея» и «Псалтырь» московской печати, «Часослов».
«В любом явлении природы, в любых мелочах скрыта премудрость Бога. Природа – это источник боголюбия и уроков нравственной жизни» – об этом читал в «Шестодневе» отрок – поповский сын.
А ещё в этой и в других книгах было написано о чудесном сотворении мира за шесть дней, о далёких палестинах и берегах Иордана. Удивлялся отрок, пытаясь себе представить непостижимое, и с жадностью продолжал открывать для себя премудрости Божии. Когда божественные книги каликинской церкви уже были по нескольку раз перечитаны и почти выучены наизусть, юный попович придумывал с оказией ездить в Доброе Городище в церковь Николая Чудотворца, благо ехать-то всего десять вёрст. Добравшись, он читал прямо в храме книги: «Зерцало Пимена», «Житие Николы Чудотворца», «Житие Бориса и Глеба», «Чтенье Златоустова». Страстотерпцы, дикие звери, пещерные жилища, духовный подвиг, благочестивые князья, коварные злодеи, готовность умереть за правду и за Христа – всё это наполняло сознание юноши. Почти что по сумеркам он выходил из храма и шёл в слободу к условленному месту, где его уже поджидал знакомый каликинский мужик, который встречал медлительного поповича незлобивым ворчанием. Малец запрыгивал на мужицкие сани, закапывался в сено и быстро задрёмывал… Годы спустя, в тысячный раз повторяя знакомую с детства молитву, стоя за клиросом, или проснувшись поутру, не особо-то и вдумываясь в неё, рождественский каликинский поп внезапно осекался, вспоминая о непостижимом Божьем чуде везде вокруг него, и едва заметно улыбался. Борода скрывала улыбку.
В описании утвари каликинского Рождественского храма, помимо образов Божьего милосердия, Причистия Богородицы, Николы Чудотворца, мы находим упоминание предметов, позже на два столетия ставших атрибутами старообрядчества. Говорю о медных литых евангелистах и о пядницах – небольших иконках, размером с ладонь, на которых часто контур изображения обрамлялся жемчугом и другими самоцветами.
Во всех храмах, описанных в документе, упомянуты книги литовского письма. Чуть больше чем за сто лет до момента составления первого известного списка добренцев, каликинцев и ратчинцев, о котором сейчас идёт речь, Мценск и Новосиль были литовскими городами. До них расстояние от Каликиной Поляны всего лишь двести вёрст – за день или за два верхом на лошади можно преодолеть. И Одоев, и Чернь, и даже Тула когда-то были литовским приграничьем. И наши пресловутые севрюки очень долго ходили под Литвой. А потом они поучаствовали в заселении берегов Воронежа в верхнем его течении. Поэтому книги литовского письма совсем не случайно оказались в добренском, каликинском и ратчинском храмах. Что это за письмо такое – литовское – и чем оно отличалось от московского? Язык в литовских книгах был старославянским церковным русским. Возможно, отличия были в каких-то деталях: в синтаксисе, в способе сочетания слов. Это не важно. Важно, что влияние Великого Княжества Литовского в Добром Городище и его окрестностях в самом начале XVII века имело место.