Я и ты одной крови…

Глава 3. Стокгольм — Грингрёве, май 2007 года

Такси плавно отъехало от терминала прилёта стокгольмского аэропорта. Эрик Свенссон, чуть поморщился, поудобнее устраиваясь в салоне. После длинного, насыщенного дня, завершившегося авиаперелётом из Мюнхена в Стокгольм, ожидаемо навалилась усталость.

Немного ныла покалеченная нога, тупым молоточком стучала боль в виске. Очень хотелось поскорее добраться до дома, принять тёплый душ и с удовольствием растянуться на свежих простынях.

Свенссону часто приходилось колесить по свету. Кроме унаследованной от отца биолаборатории Эттлив, дома, в небольшом шведском городке Грингрёве, он был владельцем Морада де ля Санта Мадре, лаборатории, созданной и выпестованной им для исследований и борьбы с редкими тропическими вирусами, чуть больше шести лет назад в амазонской сельве, и, кроме всего прочего, владел контрольным пакетом акций известной фармацевтической компании Свисс фарма эксклюжн.

Эттлив, основанная когда-то Свенссоном-старшим, до сих пор жила размеренной, распланированной жизнью. Наверное, поэтому она была наиболее стабильным предприятием Эрика и давала отличные результаты, благодаря усилиям удачно выбранного несколько лет назад управляющего, который оказался отличным профессионалом. По сути, сейчас Свенссону достаточно было бы появляться в Эттлив не чаще, чем раз в полгода, да и то, в основном для того, чтобы работающие там люди ощущали, что босс, несмотря на занятость, всё равно всегда есть неотъемлемая часть своей команды.

Для шведского менталитета это одно из важных условий успеха. Свенссон хорошо помнил, сколько раз говорил ему это отец, и всегда старался следовать его заповедям. К тому же, хотя любимая Морада пока ещё не избавилась от кредитов и проблем с персоналом, и это съедало львиную часть времени и требовало постоянного присутствия Эрика, старый родительский дом был для него единственным по-настоящему родным местом. И, бывая по делам в Европе, он непременно планировал не меньше недели пробыть в Грингрёве.

Эрик прикрыл глаза. Таксист, уточнив, не будет ли беспокоить пассажира, если он включит негромкую музыку, щёлкнул тумблером. Неторопливые аккорды осторожно коснулись отяжелевшей головы Свенссона, лёгкой кружевной вязью закружили по салону в спокойном размеренном танце.

В этой музыке было что-то одновременно грустное и радостное, что-то похожее на лицо матери, с нежностью, смотрящей на спящего взрослого сына, или на умытое долгожданным дождём пшеничное поле. Мелодия была знакомой. Эрик давно знал и любил её исполнителей, дуэт норвежского пианиста и композитора и ирландской скрипачки. Они сочиняли свои композиции в стиле традиционной кельтской музыки, но Эрику всегда казалось, что мелодии созвучны душевным русским напевам.

Свенссон усмехнулся своим мыслям. Его интерес ко всему русскому была притчей во языцех среди его друзей и знакомых. Эрик неплохо владел этим непростым языком, читал в подлиннике русских классиков.

Любовь к России когда-то привила ему мать, дочь семейной пары танцоров советского балета, однажды принявших решение не возвращаться на Родину после европейских гастролей. Довольно быстро ассимилировавшись среди местной публики, они открыли в Швеции собственную балетную школу.

Свою единственную дочь, родившуюся уже в эмиграции, они, хоть и назвали шведским именем, но воспитали в любви к своей далёкой родине, которую она, выйдя замуж и сама став матерью, сумела передать своему маленькому сыну.

Бывая на европейских симпозиумах, Свенссон всегда старался по возможности попрактиковаться в языке, и, наверное, поэтому однажды с удивлением понял, что, пожалуй, среди тех людей, с которыми ему по-настоящему интересно общаться, добрая половина — россияне.

Вот и вчера в Мюнхене на конференции по вопросам современных технологий во время кофе-брейка старина Улаф Ольссон представил Эрику двух российских учёных. Невысокий полноватый шатен, оказавшийся вирусологом из Красноярска, в ответ на приветствие крепко потряс руку Свенссона, шумно и радостно восхищаясь его познаниям в их родном языке.

Второй, высоченный, похожий на журавля, москвич с аккуратной русой бородкой, молча улыбнулся, протягивая руку, на мгновение пристально взглянув Эрику в глаза и чуть-чуть дольше, чем нужно, задержав ладонь Эрика в своей жесткой руке. Лицо его на мгновение показалось Свенссону знакомым, но он так и не смог вспомнить, когда и где он мог его видеть. Имя его тоже Эрику ни о чём не говорило. После симпозиума Свенссон пригласил русских и Ольссона в небольшой уютный ресторанчик рядом с отелем. Гости оказались довольно сдержанными по части выпивки, но от хорошего коньяка всё же отказываться не стали.

Очень быстро коньяк снял напряжение, и все расслабились. Говорили то на русском, то, ради бедолаги Ольссона, на английском. Разговор перескочил с профессиональной темы на классическую русскую живопись, ярым поклонником которой оказался красноярец. Москвич большей частью молчал, улыбаясь и задумчиво пощипывая бородку.

Слушая сквозь дрёму тихую музыку в стокгольмском такси, Свенссон вспомнил лицо молчаливого русского коллеги и вновь порылся в памяти. Всё-таки почему оно показалось ему знакомым? Но так ничего и не вспомнив, окончательно провалился в сон.

Такси резво летело по пустой ночной магистрали. Через несколько минут водитель, чуть притормозив перед указателем «Грингрёве», повернул направо и через несколько минут остановился у ворот скромного двухэтажного дома посреди утопающего в зелени сада. Эрик открыл глаза, протянул таксисту купюру и, выйдя из машины, с наслаждением потянулся. Наконец он дома!

Он посмотрел на окна, и по лицу его скользнула благодарная улыбка. Окно на втором этаже светилось ровным тёплым светом настольной лампы. «Линда!», — шепнул сам себе Эрик и, неслышно пройдя через сад, открыл ключом входную дверь.

Глава 4. Синезёрье, июнь 2007 года

День близился к концу, а солнце ещё и не думало уходить за горизонт. Казалось, оно с удовольствием купается в бирюзовой синеве неба, как человек, который впервые в жизни выбрался к морю, и теперь торопится насладиться свежим прохладным воздухом и счастьем солёных морских брызг на своих губах.

В квартире Княжичей гулко хлопнула входная дверь, и тут же послышался весёлый голос Ивана: «Девчонки, вы дома? Смотрите, какого гостя я вам привёл!»

Из кухонного проёма тут же высунулись головы Ирмы и Хельги. Увидев гостя, они на мгновение остолбенели, но, быстро переглянувшись, обе тут же приняли восторженно—радушное выражение лица.

За спиной Ивана Андреевича с двумя букетами белых лилий стоял Андрей Белкин. Не заметив этой маленькой сцены, Иван продолжал: «Вот, представляете, зашел сегодня к лаборантам, а там народ толпится. Петечка говорит, практиканты. И тут вдруг вижу — знакомое лицо! Гелька, ну ты что, забыла старого школьного друга?»

Хельга, отклеившись наконец от двери, засуетилась, приглашая гостя пройти. Андрей, церемонно вручив обеим дамам букеты, зашёл в комнату.

Первая неловкость от встречи быстро исчезла благодаря Ивану Андреевичу. Возбуждённый, без конца всплескивающий руками, вспоминающий то один, то другой эпизод из энской жизни, он быстро заразил своим весельем и Хельгу с Ирмой. Вскоре все четверо наперебой вспоминали прошлую жизнь, хохоча и перебивая друг друга.

Глядя на раскрасневшегося от эмоций и горячего чая мужа, Ирма вдруг остро почувствовала, как дорог был Ивану тот старый мир, как скучает он по энским коллегам, по Вольскому, по, хоть в последние годы и не слишком денежной, но простой и понятной жизни.

За всё время после приезда в Синезёрье они в открытую ни разу не вспоминали Энск с ностальгией. Всё казалось логичным, они наконец-таки вернулись туда, откуда вынуждены были когда-то уехать в затерянный таёжный городок, и теперь всё стало на свои места, карьера, учёба, нормальная жизнь, наконец.

И всё же что-то, какую-то часть себя они оба оставили там, в Энске… дома… Для неё самой Энск действительно продолжал быть тем единственным домом, который принял женщину с её изломанной душой, и долго, бережно лечил её не желавшие заживать сердечные раны.

Ирма с нежностью посмотрела на мужа. Он тут же поймал её взгляд, ответил мягкой улыбкой. Эти двое понимали друг друга сердцем.

Андрей посмотрел на часы и начал прощаться. Все дружно встали из—за стола, провожая гостя. В коридоре Андрей чуть помедлил, глядя на Хельгу, и неуверенно спросил: «Ты очень занята? Может быть, проводишь меня до электрички?»

Хельга прикусила губу. Ей совсем не хотелось провожать Андрея, не хотелось оставаться с ним наедине, но мысль о том, что папа привёл Андрея, чтобы сделать приятное ей, Хельге, поэтому мог не понять её отказа, и это бы его расстроило, была невыносима. Коротко кивнув другу детства, она быстро влезла в кроссовки и, вслед за уже попрощавшимся с родителями Андреем, вышла из квартиры.

Молодые люди шли, не разговаривая, по неширокой дорожке лиственничного парка. Андрей крутил головой по сторонам, рассматривая всё, что попадалось на пути. Хельга, почти бесшумно ступая по хвойному ковру под ногами, думала о чём-то своём.

— Хорошо тут у вас, красиво! — первым нарушил молчание Белкин.

— Да, — кивнула Хельга, — Хорошо. — И, помолчав, добавила: — Когда мы сюда перебрались, сняли жильё в Москве, то папа хотел купить квартиру на проспекте Мира, чтобы метро было рядом. Ну, чтобы мне легче было до универа добираться. И мама у нас любительница театров и музеев, для неё тоже удобно, когда метро рядом. А папа бы сюда на служебной машине ездил. Уже почти всё решили. А потом однажды все вместе прикатили сюда, просто, чтобы посмотреть, где папа будет работать, и уезжать обратно в Москву не хотелось. А тут как раз квартира продавалась. Так всё и решилось.

— Понятно, — кивнул Белкин и оживился: — Слушай, у тебя такой крутой отец, оказывается! Ты мне не говорила!

Хельга пожала плечами:

— Я как-то не подумала, что им нужно похвастаться. Для меня он просто любящий папа.

Андрей помолчал, потом спросил:

— Гель, а почему ты больше ко мне в больнице не приходила? Я ждал. Там скука ужасная!

Хельга остановилась, подобрала с земли прошлогоднюю шишку, покрутила её в руках.

Потом, прямо глядя Андрею в глаза, спокойно ответила:

— Почему скука? Тебя же навещали твои друзья. Мне показалось, что тебя смутило твоё знакомство с безлошадным замкадышем, зарабатывающим на жизнь мытьём пробирок. Я и не стала больше тебя компрометировать в их глазах.

Несколько секунд Белкин смотрел на Хельгу непонимающим взглядом, а затем, видимо вспомнив что-то, залился багровым румянцем стыда.

— Гель, прости, ну прости! Я просто сказал то, что они хотели услышать.

Хельга вздохнула:

— Если хочешь успеть на электричку, надо поторопиться.

Они зашагали быстрее, и вскоре из-за деревьев показалась железнодорожная платформа. Двери стоящей перед ней электрички были распахнуты, но, казалось, она уже дрожала от нетерпения, желая поскорее двинуться в путь. Пассажиры торопливо заходили внутрь, рассаживались по вагонам.

Зайдя на ступени вагона, Андрей повернулся к Хельге:

— Мы увидимся? Может быть, где—нибудь погуляем или посидим в выходные?

Хельга неопределённо повела плечами:

— У меня сейчас нет выходных. Чтобы заработать себе каникулы в Плёсе, нужно мыть пробирки с удвоенной скоростью. В том смысле, что мы с девчонками договорились, что я сейчас пока смену в клинике ни с кем не делю. Потом поменяемся. А так… да, наверное, увидимся. Ты же пока проходишь здесь практику, а я здесь живу. Так что, наверное, где—нибудь пересечёмся. Ну всё, мне надо идти!

И, не ожидая, когда захлопнутся двери электрички, Хельга помахала Андрею рукой и медленно пошла по аллее, ведущей к дому.

***

Глядя из окна на удаляющихся Хельгу и Андрея, Ирма проговорила:

— Правду говорят, что мир тесен. Где Энск, а где Синезёрье. Вань, откуда он здесь взялся?

— Так я же говорил, у Андрея уже три недели практика у нас в лаборатории. Его под своё крыло Петечка взял. А что, толковый парень! Глядишь, для Гельки муж будет неплохой.

Ирма чуть заметно скривилась, но ничего не ответила. Отвернувшись от окна, она посмотрела на мужа и вдруг почувствовала, что его приподнятое настроение уже сменилось то ли озабоченностью, то ли огорчением, то ли тревогой.

— Ты чего вдруг сразу поник, Вань? Что-то случилось? — спросила она, потершись щекой о его плечо.

— А… нет, нет, ничего особенного. Просто рабочие моменты.

— Вааань… ты же знаешь, я спать не буду!

Иван Андреевич вздохнул, потеребил бородку:

— Лисовец сегодня приезжал.

Ирма потемнела лицом и сжала губы.

— Ириска, расслабься, — улыбнулся Иван, — Ничего страшного. Просто… ты же помнишь, он когда-то стажировался в Бингду, в этой странной азиатской лаборатории. Он всегда рассказывает об этом с таким пиететом, будто постиг там какие-то тайны бытия.

— А ты тут при чём?

— Бингду что-то там отмечает в середине июля. То ли годовщину основания, то ли ещё что-то, я толком не вникал. Владелец приглашает гостей, в том числе и Лисовца. А тот не может, у него там какой-то официальный визит в Штаты.

— И что? Нельзя вежливо отказаться от празднования годовщины непонятно чего?

— Меня это тоже удивило. Дело в том, что Лисовец настаивает, чтобы вместо него на эту самую годовщину поехал я.

— Ты? Почему ты?

— Не знаю, — озадаченно проговорил Иван, — Сам удивляюсь. Я бы, может, и не против был съездить, любопытно поглядеть, что там за контора. Но у меня как раз лекции в Мюнхене. Их не перенести, лето, студенты и так подстраиваются под мой график. И потом, на мой взгляд, лекции вообще важнее.

Ирма помолчала, чувствуя, как душу густой холодной чёрной жижей заливает беспокойство. Так было почти каждый раз, когда разговоры с мужем касались Лисовца. Необъяснимое тоскливое чувство отбрасывало её назад, окунало в прошлое, в то самое время, когда на счастливом взлёте её жизнь вдруг переломилась на «до» и «после», в то самое время, где осталось много вопросов, на которые пока ответов не было.

Бросив исподлобья на мужа быстрый взгляд, она тихо спросила:

— Вань… Как ты думаешь, мы приняли правильное решение? — и с надеждой посмотрела на Ивана.

— Конечно, родная! — Княжич привлёк жену к себе и поцеловал её в нос, — Мы всегда всё делаем правильно! Забудь, не волнуйся. Время есть, я что—нибудь придумаю. Давай-ка я уберу посуду на кухне.

И Иван скрылся на кухне, а Ирма побрела в комнату, плюхнулась c ноутбуком в кресло. На мониторе висел неотвеченный звонок от Сулы.

Глава 5. Синезёрье, июль 2007 года

Ириска бежала босиком по нагретой солнцем дорожной пыли. Ногам было тепло и мягко. Ещё немного, и за поворотом покажется река. Ирма сбросит с себя одежду и с разбегу бросится в прохладные волжские волны. И поплывёт, поплывёт, раздвигая руками плотную, чуть желтоватую воду и с наслаждением вдыхая её неповторимый запах.

А потом побежит домой, нет, побежит к Старому Дому, и будет с аппетитом уплетать горячие рыбные углы, прихлёбывая их сладким смородиновым чаем.

Только вот пусть поскорее пройдёт мимо пристани этот назойливо гудящий теплоход. Но теплоход не уходит, он гудит и гудит, и низкий трубный звук постепенно нарастает, становится тоньше и громче. От него уже хочется убежать, укрыться с головой под одеялом… Господи, ну, когда же он прекратит гудеть…

И поворота всё нет, а вместо реки впереди в середине нескончаемой дороги вдруг показалась тёмная человеческая фигура. И этот человек до боли, до закушенной губы, напомнил Ирме отца. Не того седого, с глубокими морщинами у рта и жёстким, смертельно усталым взглядом, каким Ириска увидела его в последний день его жизни, а того отца, который был у неё тогда, когда «всё было хорошо», молодого, весёлого, любящего папу.

— Папа, — тихо позвала она, — Папочка! Разве ты жив? Ты ведь умер.

— Умер, — печально кивнул отец, — Но это уже не важно.

— А что тогда важно, папочка?

Отец прикрыл глаза ладонью, и Ириска увидела, что это уже не отец, а просто огромный корявый пень, тень от которого едва напоминала очертания человека.

— Постой! Не уходи! Ответь мне, папочка! Что важно? — закричала она, но, вместо крика, услышала свой хриплый шёпот.

Её накрыло жаркой липкой горячей волной, от которого тело покрылось испариной, она ещё раз попыталась закричать и… проснулась.

Ирма открыла глаза. Под подушкой надрывался мобильный телефон. Она откинула за спину прядь волос и приложила телефон к уху.

— Ириска! — в трубке послышался встревоженный голос мужа, — Ирис, ты как? Третий раз звоню, а ты телефон не берёшь! Что с тобой?

Ирма растерянно потёрла глаза, окончательно приходя в себя.

— Да не знаю… я спала… папа приснился…

Сидя за столом в своём рабочем кабинете, Иван Андреевич устало выдохнул. Сегодня ночью, приподнявшись в постели, чтобы поправить подушку беспокойно ворочавшейся во сне жене, он случайно коснулся рукой её лба и обмер. Ирма горела в жару. Иван не решился её разбудить, она проспала всю ночь и всё утро, не проснувшись даже, когда в мобильном телефоне Ивана Андреевича зазвенел будильник. Он не пошёл бы в свою лабораторию, остался бы с Ирмой, если бы не важная встреча, которую не было возможности отменить.

Часы показывали уже почти полдень, когда, проводив, наконец, своего гостя из кабинета до проходной, Иван Андреевич набрал на мобильном телефоне номер жены. Звонить пришлось долго и упорно. Ирма взяла трубку только тогда, когда он в уже в отчаянии соображал, бежать ли ему домой или сразу вызывать скорую.

— Как ты себя чувствуешь, малыш? — спросил он уже спокойнее.

— По-моему, у меня температура, — ответила Ирма, — А ещё мне приснился папа. Наверное, меня продуло под кондиционером. Но в общем, всё нормально. Спать только хочется, — добавила она, и он почувствовал, что она улыбнулась.

— Температура высокая? Может, мне прийти? Или в скорую позвонить?

— Ой, вот ещё, Вань! Зачем скорую? Обычная простуда, пара дней, и всё пройдёт, — Ирма потянулась и сладко зевнула, — Нормально всё, не переживай.

— Ты, конечно, ничего не ела со вчерашнего вечера? — в трубке послышался шум, как будто в кабинет Ивана кто-то зашёл. Он прикрыл трубку ладонью, что-то спросил. В ответ послышалось невнятное мужское бормотание.

— Что там у тебя, Ванечка? Я, наверное, тебе работать мешаю?

— Ну что ты, Ириска! Как ты можешь мне мешать? Это Петечка приходил, помнишь нашего кудрявого лаборанта? Сидит, бедняга, мается без работы. Конец июля же. Эксперименты закончили, новых заказов нет. Кто в отпуске, кто диссертацию защищает. Лаборатория почти пустая. Вот парень и заскучал.

Давно говорю ему, иди дальше учиться, хватит уже в мазках ковыряться. Сейчас бы тоже диссертацией занимался бы, а не пасьянс раскладывал. Умный парень, но ленивый без меры. Придётся придумывать для него работу. Так ты до сих пор голодная?

— Я не хочу есть, Вань. Я спать хочу. Глаза прямо как сиропом намазаны.

Иван Андреевич слегка помедлил с ответом, как будто о чём—то размышляя.

— Слушай, Ирис, раз уж ты всё равно голодная, — сказал он задумчиво, — Может, окажешь науке посильную помощь?

— Неординарный подход, — хмыкнула жена, — Вообще-то, когда я сытая, я добрее и к науке более расположена.

Иван Андреевич рассмеялся и пояснил:

— Это я к тому, что, если ты не против и, если ты ещё немного протянешь без еды и воды, я примчусь домой, возьму у тебя мазок из носа и кровь из вены и отдам Петечке на рассмотрение. Пусть делом занимается.

— Да я не против. Для хороших людей соплей не жалко, — хихикнула Ирма, — Значит, мне до твоего прихода и не умыться, и чаю не выпить?

— Да-да-да, лежи пока голодная и чумазая. Я скоро! — в тон жене проговорил в трубку Иван и нажал отбой.

Ирма ещё раз потянулась, устроилась поудобнее в ожидании мужа и незаметно для себя задремала.

Звук входной двери заставил её открыть глаза.

— Ириска, я пришёл! — послышался голос Ивана, и он тут же появился в дверном проёме спальни, — Сейчас руки помою, и будем мерить температуру!

— Ну Ваааань! — возмутилась Ирма, — Я на это не подписывалась! Ты обещал только кровь взять и мазок.

Ирма никогда не любила лечиться. В детстве, чтобы поставить простуженной девочке горчичники, тёте Марте приходилось уговаривать её чуть ли не часами. По счастью, она росла крепкой и болела исключительно редко.

Иван Андреевич, уже с закатанными после мытья рук рукавами, зашёл в спальню. Он открыл принесённый с собой небольшой металлический кейс и достал из него медицинский жгут и пару пробирок.

Сжимая и разжимая кулак перетянутой жгутом руки, Ирма с интересом наблюдала, как ловко управляется муж с медицинскими принадлежностями. Сама она до обморока боялась вида чужой крови, поэтому сбитые коленки дочери обычно врачевались папой, и делал он это всегда спокойно и хладнокровно.

Ещё в Энске, после сердечного приступа, Иван больше двух месяцев сам делал себе уколы в вену, и получалось это у него не хуже, чем у опытной медицинской сестры.

Вот и сейчас он быстро и безболезненно ввёл иглу в тонкую голубую вену и через несколько мгновений, заклеив след от укола кусочком пластыря, уже запечатывал наполненную пробирку. Ещё несколько секунд ушли на мазок.