Река

- Спасибо, хозяева, что приняли нас, - начал Алексей. – И извините, что из-за нас вы тут страху натерпелись.

- Надеемся, с нашим уходом вас трогать не будут, - поддержал Петро.

- И надеемся, что ваш сын скоро вернется домой, - закончил Буджал.

На этих словах Марья заплакала. Потом, утерев передником слезу, она взмахнула руками и с причитаниями побежала в дом. Спустя минуту она вернулась, неся маленький сверток.

- Вот, возьми это, сынок, - со слезами на глазах женщина протянула кулек Алексею. – Пусть она бережет вас!

Мужчина развернул узелок: в кусок ткани была завернута маленькая икона Божьей матери.

- Спасибо, мать, - он сердечно посмотрел на старушку и спрятал икону в нагрудном кармане кафтана. – Это очень ценный дар.

Старушка кивнула в ответ и отошла в сторонку, к мужу. Закинув за плечи ружья, офицеры на прощание потрепали сидевшего рядом Пушка и вскочили на коней. Пес жалобно скулил и не хотел отпускать своих новых друзей, с которыми так отчаянно бился в схватке, но делать было нечего. Обменявшись с офицерами последними взглядами, хозяева проводили их со двора и вышли за калитку. Дед Митяй обнял свою старушку, и они еще долго стояли, пока последний из всадников не скрылся за поворотом.

По деревне мужчины ехали нарочито медленно. Алексей искал во встречных лицах девушку с реки. Друзья не торопили его, зная, насколько тяжело ему сейчас покидать это поселение. Чем дальше они шли, чем ближе подходили к границе села, тем сильнее отчаяние мощной хваткой сжимало душу офицера. Он ее не находил. И впервые с детства он готов был разрыдаться.

В лес въехали в траурном молчании.

Островерхие ели зелеными шапками подпирали небо, колючими лапами тесно прижимаясь друг к другу. Они напоминали живую стену, которая тянулась по обеим сторонам наезженной телегами дороги. Обочины были покрыты ковром из высохших хвоинок, изрезанным муравьиными магистралями. То тут, то там высился муравейник один другого больше, и неутомимые насекомые ни на секунду не прерывали своего бурного строительства. Вот, испугавшись мерного топота коней, взмахивая мощными крыльями, с шумом с места сорвался глухарь. Весь лес оживился гомоном птиц, храня при этом величавое спокойствие. Казалось, что бы тут ни случилось, мать-природа всегда будет такой же невозмутимой и безразличной к человеческим страстям.

Офицеры ехали неспешно, щадя своих коней. До родных краев Алексея и Петро было еще приблизительно три дня пути, поэтому лошади были нужны здоровые и полные сил. Направление знали: дед Митяй подсказал. Когда красные заняли часть барской усадьбы, много господских вещей было сложено в большой костер, среди прочего были разные бумаги, в том числе и карта губернии. Ученый человек был барин, много путешествовал. Много что местные тогда успели вытащить из кострища полезного, а дед Митяй взял карту. Почему схватил именно ее, объяснить никогда не мог, но подумал, вдруг пригодится однажды. Они со старухой часто раскладывали ее на полу и смотрели, как мир вокруг них устроен. Изучали дорожки, по которым к ним может вернуться сын. И вот теперь карта сослужила офицерам добрую службу: они знали, как вернуться домой.

Хвойный воздух пьянил. Покрытая мхом лесная дорога узкой лентой тянулась вдаль. Незаметно перевалило за полдень, а после мужчины увидели, как солнце потихоньку стало клониться к закату.

Привал было решено сделать на берегу ручья, крутым изгибом перерезавшего дорогу. Он не был широк и глубок, но воды его пенным потоком весело журчали, как у горной речки. Перейти его можно было и вброд, но кто-то в прежние времена уже перекинул через него срубленные и грубо обструганные молодые деревья, соорудив тем самым мосток, потому перебраться на другой берег теперь было делом одной минуты. Путники решили воспользоваться случаем и напоить коней, дав им возможность немного отдохнуть. Да и сами всадники нуждались в передышке.

Расположившись на травянистом берегу, мужчины достали свои скромные пожитки и поужинали. Заходящее солнце искрилось в воде цвета железа, придавая ей насыщенности и золотого блеска. Сквозь бурую толщу можно было рассмотреть снующих по песчаному дну маленьких рыбок. А если приглядеться еще лучше, то в залежах прибрежного ила виднелись раскрытые створки беззубок – пресноводных двустворчатых моллюсков. У противоположного берега в камышах тоже кипела своя жизнь, надводная: серая кряква суетливо укрывала на ночь свое потомство. В тине под склонившимися к потоку ветвями ивы гортанно перекликались жабы. К общему гомону подключились кузнечики.

Несмотря на такую, казалось бы, непримиримую непохожесть звуков, вместе они создавали единую гармоничную мелодию жизни.

Продолжить путь решили утром. Мужчины сидели на земле и вспоминали свои боевые будни и пережитые ими приключения. Им было весело и радостно: война кончилась, они живы и идут домой. Да, не известно, что там, впереди, дома. Однако сейчас кажется, что жизнь медленно, но верно, как величавая полноводная река, возвращается в свое русло.

Вдруг кони заволновались. Прежде спокойно щипавшие траву, они вдруг вскинули головы и начали жадно втягивать в себя воздух. Навострив уши, животные дружно повернулись в ту сторону, откуда пришли. Затем между ними прошло тревожное ржание.

- Тихо! – подняв руку в воздух, скомандовал товарищам Алексей.

Все замерли и обратились в слух.

- Конский топот, - прислушиваясь, произнес мужчина. – Вы слышите?

Петро и Буджал молча кивнули.

- По коням! – чуя недоброе, скомандовал Алексей.

В считанные секунды они отвязали рвавшихся на волю лошадей, и только ноги были поставлены в стремена, за поворотом дороги показался вооруженный отряд. Мрак еще не опустился на землю, потому лицо предводителя нежданных всадников было отчетливо различимо.

Это было и без того уродливое, изувеченное свежим швом лицо председателя села Порожки. Его сопровождало не меньше дюжины конников, выглядевших, как последние головорезы с большой дороги. Из-за спин некоторых из них выглядывали двустволки.

- Быстро на коней! – скомандовал Алексей.

Он понимал, что силы не равны и против целого отряда они бессильны. Лучшее, что они могут сейчас сделать, это спасать себя бегством. Но мужчина осознавал, что время упущено: враг подошел совсем близко.

— Вот живучая падла! – глядя на столь уже знакомого Семен Егорыча, прорычал Петро.

- И тебе не хворать, белогвардейская собака, - надменно глядя сверху вниз на Петро, шепелявя, ответил председатель.

- Вот что ты за человек такой, ты чего привязался? – распалялся мужчина. – Сколько раз тебе еще сказать, я не белый и не красный, как и товарищи мои. Мне вообще до лампочки ваши лагеря! Я – русский человек, чего тебе еще надо? Мы просто едем домой!

- Брось, Петро, - спокойно проговорил Алексей. — Это бесполезно.

Затем, посмотрев на Семен Егорыча, он иронично добавил.

- Кажется, кто-то этой ночью на сельском дворе кровью истекал. Пощады просил. Говорил, что умирать не хочет. На тебя был похож. Не мог же это взаправду ты быть? Ты же вон какой бодрый!

В мгновение ока кровь прилила к лицу председателя. Он поймал на себе заинтересованные взгляды своих подчиненных, которым явно не была известна вот эта постыдная для него правда. Конники переводили взгляд с плотно затянутой над сапогом повязки на лицо председателя, и это приводило его в еще большее бешенство: каждый раз, когда он пытался отомстить этим залетным, он проваливался в еще большую яму позора.

«Это в последний раз, псы государевы!» - подумал он и натянул удила.

Лошадь заржала, встала на задние ноги и с силой стукнула передними копытами о землю.

- Лучше заткнись, касатик, - крикнул Семен Егорыч, обнажая выбитые зубы. – Впрочем, мы вас всех сами сейчас заткнем. Навсегда. Ха-ха.

Его смех прозвучал глухо, как лай охрипшей старой собаки. Насмеявшись вдоволь и чувствуя свою силу, он свистнул, давая своим прихвостням старт к дикой охоте.

- Уходим, - скомандовал Алексей своим и пришпорил коня.

Его гнедого не надо было уговаривать. Поняв все с первого раза, конь одним прыжком перемахнул ручей, и за ним последовали его товарищи, неся на своих мощных спинах Петро и Буджала. Раздались выстрелы.

- Живыми не уйдете! – прокричал вслед офицерам председатель, а потом тихо добавил. – Но сперва повеселимся.

Пули свистели то тут, то там, справа, слева, сверху – повсюду. Было чудом, что до сих пор никого не задело. Спрятаться было негде, лес подступал к дороге вплотную, пробраться в него на коне было нереально.

Мужчины скакали, едва уворачиваясь от пуль. Время от времени они делали ответные выстрелы, и им удалось даже убить примерно треть преследователей, но они все равно находились в большой опасности. Это напоминало охоту, травлю, будто их, как диких зверей, загоняют в ловушку.

Сколько они мчали по дороге, офицеры не знали. Лес уже укутался в сумерки. Единственное, на что надеялся Алексей, это на темноту. Что их потеряют из видимости.

Чуя то же самое, председатель засуетился и приказал своим «охотникам» поднажать. Офицеры чувствовали, как они приближаются, и казалось, надежды на спасение уже нет. Как вдруг они выехали из леса и оказались в поле.

- Врассыпную! – скомандовал Алексей, и втроем они кинулись в разные стороны.

Каждый из них помчал в своем направлении сквозь поле к лесу, попутно разя неприятеля. Надвигающаяся темнота была офицерам на руку: в ней легче было скрыться.

Семен Егорыч поскакал вслед за Алексеем. Его он ненавидел больше всех.

Подгоняя лошадь, Алексей сквозь высокую траву мчал к лесу. Ноги гнедого путались в клубках прошлогоднего сена, перевитого свежими побегами, конь то и дело спотыкался, проваливаясь в ямы, но упорно шел вперед. У председателя дела обстояли хуже. Его лошадь была довольно тщедушной и уже изрядно выбилась, потому марш-бросок через луговину давался ей с огромным трудом. Алексей видел, что вырывается вперед. Он обернулся, чтобы сделать выстрел, но его револьвер разрядился вхолостую: закончились патроны. Семен Егорыч заметил это и, злорадствуя от всей своей черной души, щедро послал ему в спину пули. Но они не достигли цели: все-таки меткости ему еще следовало поучиться.

Достигнув кромки леса, Алексей решил пойти на отчаянную меру: он спешился. Выход был только один – уходить вглубь чащи пешком, уповая на то, что раненый председатель не рискнет преследовать его в дебрях. Мужчина сбросил в траву ружье, бережно и с любовью погладил коня по крупу, прощаясь с ним, понимая, что шанс на новую встречу крайне мал. Заглянув в умные темные глаза, он шепнул ему:

-Дружок, беги!

А затем хлопнул животное по крупу, отпустил его и бросился к лесной чаще.

Дальше он мог надеяться только на себя.

Продираясь через лопухи и заросли малины, Алексей почти уже добрался до спасительного леса, как вдруг раздался очередной выстрел, и правое плечо его обожгло разрывающей болью. Он застонал и бессильно упал на колени, раздирая кожу колючками. По руке потекла горячая кровь.

Как ни странно, но выстрел этот совершил отнюдь не Семен Егорыч. Роковая пуля была выпущена его подчиненным, который вовремя пришел на подмогу своему действительно выбившемуся из сил начальнику.

- Кажись, ты убил его, - видя, как бессильно рухнул Алексей, произнес председатель, обращаясь к товарищу.

- Проверять будем, Егорыч? – противно шепелявя, спросил у него стрелок.

- Не, - ответил тот. – Если даже и живой еще, все равно раненый тут подохнет, тут ни одной деревни поблизости, в лесу и окочурится от кровотечения. Рожу себе драть в потемках в кустах ради этой собаки не хочется. Собирай всех, айда домой.

В последний раз посмотрев на затихший подлесок, всадники развернулись и ускакали прочь.

Алексей же, стоя на коленях в зарослях, силился справиться с болью. Он глубоко и медленно дышал, как учили на войне, чтобы взять под контроль свои чувства. Вдох – выдох, вдох – выдох. Набрав полную грудь воздуха, он на четвереньках пополз к лесу. Рука жутко болела, но надо было двигаться. Спустя минуту он вылез из малиняга и оказался в лесу.

Отползя немного поодаль и найдя укрытие за стволом поваленного дерева, он высвободил раненую руку из кафтана, оторвал от рубахи широкую полоску ткани и, как мог, перетянул плечо. Мужчина понимал, что погоня прекратилась, но также осознавал, что нужно идти. С его раной медлить нельзя. Отдышавшись немного, он собрал последние силы, натянул кафтан и двинулся по лесу вдоль кромки поля. Алексей надеялся так вдоль дороги выйти к какому-нибудь поселению или встретить товарищей, если они еще живы. В любом случае, от просеки отклоняться нельзя: заблудиться раненым в лесу – верная смерть.

Была уже глубокая ночь.

Алексей брел, не теряя из поля зрения спасительного ориентира. Кровь продолжала сочиться, его знобило. Мужчина уже еле передвигал ноги, в глазах двоилось. К горлу подступала тошнота. Он почти перестал ощущать свое тело.

Каким-то смутным чувством он уловил волчий вой. Четких звуков он уже не слышал. Перед глазами мутными пятнами мелькнуло с десяток желтых огней.

Это было последнее, что видел мужчина. Дальше – темнота.

ЧАСТЬ 2.

Глава 1. Агафья.

Агафья Никитина не была такой, как все.

Забавы сверстников не были ей интересны. Водить с песнями хороводы вокруг березы или играть в жмурки девушке казалось глупой тратой времени. Вместо этого она могла часами сидеть одна где-нибудь на завалинке и наблюдать за непрерывной работой природы, подмечать поведение животных, училась отличать по пению птиц и запоминала, где какая трава гуще. Надо отдать должное, в растениях она разбиралась лучше всех. Бабушка-знахарка обучила ее всему, пока не ушла в мир иной, и теперь Агафья слыла лучшим врачевателем в округе. Несмотря на ее юный возраст, к ней шли за помощью, но ее и побаивались. Все то, что человек не может осмыслить, понять и принять, он непременно помещает в ящик опасного и клеймит колдовством. Вот и здесь, несмотря на то, что зла от Агафьи жители села Поляны не видели, они считали, что без магии девушка не обходится. А дело было всего лишь в глубоких знаниях ботаники, тонком чувствовании окружающего мира и врожденной мудрости.

Осложнялась ситуация тем, что Агафья была неплохо обучена грамоте.

Местные, будучи поголовно неграмотными, считали девушку за выскочку и за глаза называли «царевной». Они не понимали, зачем уметь читать и писать, считали это вредной блажью, что портит людей, но в глубине души завидовали молодой селянке. Ее спокойная отрешенность от их дел и увлечений раздражала, людей задевало, что их скучные мирки и бытовые истории могут быть не интересны, им казалось, что со своего пьедестала Агафья смотрит на них свысока. Но ничего подобного не было. Она просто жила свою внутреннюю жизнь, и у нее она была совершенно другая.

Настоящим другом, которому она могла доверить свои самые смелые чувства и мысли, был настоятель Полянской церкви Тимофей. Когда-то давно, когда Агафье было лет десять, ее мать сильно захворала. Бабушка Прасковья ушла в соседнее село принимать роды, помочь было некому, поэтому отчаявшийся отец вызвал священника: думали, настала пора прощаться. Однако слуга божий дал женщине какую-то настойку, прочитал молитву, и к утру больной полегчало. Агафья была впечатлена произошедшим, ей казалось, что на ее глазах свершилось чудо и сам Бог руками настоятеля Тимофея снизошел из небесного чертога и излечил ее мать. Следующим днем, едва дождавшись, когда успокоившийся отец уйдет на охоту, она быстрее лани помчалась в церковь.

Ее мучило бесчисленное множество вопросов. А как творятся чудеса? А видел ли настоятель Бога? А правда ли, что минувшей ночью сам Иисус посетил их хату и вылечил мать? А в чем чудодейственная сила молитвы? А может ли он научить ее делать такое же чудо?

- Дочка, никаких чудес нет, кроме чуда твоей веры. Все, что люди считают чудом, это просто еще не исследованные процессы природы. Чудо до тех пор чудо, пока человек не знает, как природа его делает, - говорил ей Тимофей.

- Это как, отче? – не унималась малютка.

- Ну, смотри, - продолжал настоятель. – Вот глядишь ты на мельницу. Кажется, что она крутится и перемалывает зерно сама, ведь никто же из людей ее не толкает. Это чудо?

- Нееееет, - протянула девочка. – Ее вода крутит!

- Правильно! Она приводится в действие силой воды. Это инженерия. Но ведь согласись, пока взрослые тебе не объяснили, что вода заставляет мельничное колесо крутиться, ты считала, что мельница волшебным образом вертится сама?

- Нуууу, - замялась Агафья. – Да.

- Вот и тут так же. В том, что твоя мать поправилась, никакого чуда нет. У нее была горячка, а я всего лишь дал ей жаропонижающую настойку из трав, которые собрал прошлым летом в поле. И усилил молитвой, дал твоей матери веру, что бог с ней. Вера с лекарством сделали свое дело. Снадобья, дитя, врачуют тело, а вера – душу. Ибо с верой человек сильнее, верой своей он может творить великие дела.

- Хмм, - девочка задумчиво сдвинула бровки и продолжила. – Ну про травки мне еще бабушка что-то говаривала, она врачует… То есть это был не Бог?

- Бог есть во всем, - улыбаясь, ответил ей Тимофей. – В тебе, во мне, в каждой травинке, в камне, что лежит у тебя под ногами. Все, что нас окружает, пронизано Богом, все им создано и поддерживается. И твоя душа – это его частица, это целый отдельный мир. И знания, как врачевать, тоже от Бога.

- А Бог – это человек?

- Нет, малютка. Это нечто большее, чем человек. Мне понятнее представлять его как мощную энергию, которая движет всем живым в мире, наподобие как вода движет мельницу, или очень большим и сильным разумом.

- Это как?

- Разум-то? Как тебе объяснить. Ну вот смотри, ты же, например, прежде чем что-то сказать, молчишь, но слышишь это в своей голове, проговариваешь это без слов много раз, подбираешь фразы. И в целом в тебе постоянно идет какая-то работа. Ты молчишь, но в голове у тебя всегда много всяких слов летает, картинок. Ты как бы…

- Думаешь?

- Да! Думаешь. Вот способность думать, что-то придумывать, сознавать себя называется разумом. И вот Бог – это такой же разум, только ооооочень большой! И чтобы нам было проще его понять и принять, его изображают человеком. Дело в том, что осознать, что есть на самом деле Бог, нашему уму вряд ли вообще возможно, потому нам проще воображать его по подобию своему.

- А откуда ты все это знаешь?

- Книг много читал. В них сокрыта большая мудрость. И грамоте учился в церковно-приходской школе.

- А что есть в твоих книгах?

- Да разное. Там написано, как устроен мир, как живут звери в лесу, какая трава от чего помогает, истории разные есть о людях, ходивших по земле до нас века назад. Много чего хранят книги. Умные люди что-то когда-то открывали о мире и записывали на бумагу, потом они умирали, а их записи переживали столетия и переходили к потомкам, передавая знания. И, читая книгу, можно как будто поговорить с человеком, жившим очень и очень давно.

- Батюшка Тимофей… - робко промолвила малютка.

- Что, дочка?

- А научи меня…

- Чему?

- Ну, это… с умными предками беседовать. Через бумагу. Как ты.

- Читать, что ли?

- Да!

- Да зачем это тебе, Агафьюшка?

- Я тоже хочу много знать!

- Ну, коли хочешь, можно попробовать. Попытка не пытка.

Так началась многолетняя дружба настоятеля Полянского монастыря Тимофея и юной селянки Агафьи.

Тайком, пока родители работали на барских полях, девочка убегала в церковь. За несколько месяцев она выучила практически весь алфавит и начала складывать первые простые слова. Тимофей не мог нарадоваться успехам способной ученицы. К тому же, он был рад, что может передать свои знания девочке и открыть ей доступ к миру, недоступному большей части населения Российской империи: к книгам и мудрости. Настоятель рассказывал ей истории и волшебные легенды, объяснял, почему небо голубое, а трава зеленая, учил, что у каждого живого существа есть душа и ее нужно любить и уважать. И мужчина видел, насколько жадно Агафья хватала любые знания.

Родители, будучи заняты тяжелым трудом, несколько лет не замечали увлечения дочери. А она им не говорила: почему-то знала, что не одобрят. Зато делилась успехами с бабушкой, и последняя от всего сердца поддерживала внучку. Прожив много лет, она внутренне чувствовала, что мир меняется, и считала, что грамота может пригодиться внучке в будущем. К тому же, ей льстило, что Агафья стала активнее интересоваться врачеванием, и старушка с жаром передавала внучке все свои знания, учила ее различать травы и рассказывала, какое растение от какого недуга помогает. Они вместе собирали мураву, сушили, смешивали, готовили настойки, и уже к пятнадцати годам Агафья наравне с бабушкой принимала страждущих. Более того, к этому моменту она уже научилась бегло читать и немного писать и приносила домой новые рецептуры, подчерпнутые из монастырских книг.

О том, что дочь обучается грамоте, родители узнали случайно: в одну из поездок на городской рынок, когда Федор, отец девочки, выбирал утварь для дома, она забылась и вслух по слогам прочитала надпись на единственной вывеске. Агафья говорила тихо, думая, что в толчее ее никто не слышит, но отец услышал. И не понял.

- Чего ты там мямлишь? – обратился он к ней.

Рынок и так требовал внимания, чтобы не обманули и не обокрали, а тут еще дочка отвлекает какой-то белибердой.

Агафья испугалась и замолчала. Сжалась в комочек.

- Хех, да она только что прочитала, что на вывеске намалевано, - подбоченясь, со смехом ответил на его вопрос торговец утварью. – А написано там, что это – городской рынок. Мы чай это уже наизусть знаем, хотя сами неграмотные, ибо много годков тут торгуем. А ты, видать, не знал, что ли, что девка у тебя читать умеет? Папаша!

Федор покраснел. В этот момент он пережил и шок, и унижение: не знать, что твоя дочка грамотная – это уже слишком. Да и откуда? Где она нахваталась этой блажи? Они ведь с матерью неграмотные. Не может такого быть.

И тут мужчина все понял.

В семье знали, что Агафья частенько убегает в церковь, но не придавали этому значения: считали, что набожная шибко, да и радовались, что внимания не требует, под ногами не путается. А оно вот как! Настоятель Тимофей научил ее буквы в слова складывать!

- Это что сейчас было? – Федор схватил дочку за руку и гневно, с силой оттащил в сторону. – Отвечай!

Агафья молчала и плакала.

- Это настоятель тебя этой блажи научил?

В ответ только слезное хлюпанье носом.

- Все понятно. Ну, получит он у меня! И не посмотрю, что человек божий!

- Папенька, не надо! – только сейчас, когда угроза нависла не только над ней, но и над ее учителем, ее другом, она заговорила. – Не надо! Он не виноват, я сама очень его просила!

- И зачем же?

- Хотела так же много знать, как он.

- Бабе это ни к чему! Твое дело – белье мужнино стирать, стряпать да детей рожать, для этого грамота не нужна! Я вот всю жизнь живу без нее и не тужу, и голова моя не болит. А ты блажь какую удумала!

Домой вернулись скоро и без покупок. Вечером состоялся семейный совет.

Агафья, маленькая и хрупкая, в белой нательной рубахе, с распущенными волосами стояла, как преступница перед судьями. С основными обвинениями выступал уже остывший, но не изменивший своего мнения отец.

- Пойми, дочка, - увещевал ее он. – Ну не может женщина быть умнее мужа. Испокон веков так было. Какому мужику ты будешь такая мудреная нужна, когда у нас все поголовно неграмотные? Да ты же в девках всю жизнь останешься!

Вопрос замужества дочери был для Федора болезненным. Так уж получилось, что в своей семье Агафья была единственным ребенком. Трое ее сестер умерли во младенчестве кто от голода, кто от болезни, а ее старший брат Васька в возрасте пяти лет попал под коня на выпасе. Не доглядели. Мощными копытами животное быстро расправилось с мальчиком, и с тех пор Агафья осталась одна. У убитых горем родителей уцелел лишь один ребенок, и они очень боялись, что с ней что-то случится, поэтому иногда, когда вспоминали, что дочка не трава и нуждается в воспитании, перегибали палку. Ради ее блага, конечно же. В своем страхе вечного девичества дочери и следующей за ним погибели рода он был искренен, поэтому хотел поскорее реализовать свою отцовскую функцию и пристроить Агафью замуж, чтобы рожала внуков. Будучи сыном своего отца и внуком своего деда, он не имел ни одного шанса взглянуть на ситуацию иначе. Он не мог и представить, что дочь может выбирать мужчину сама, по своему разумению, и не быть отвергнутой. Браки устраивают родители по уму, а не по блажи. И Федор искренне считал, что грамота погубит Агафью и из-за нее их род прервется.