- -
- 100%
- +
- А я думаю, что ты неправ, Федя, - отозвалась бабушка, которая невозмутимо сидела на сундуке и вязала носок, будто эта публичная порка ее не касалась. – Посмотри, что происходит. На дворе уже 1913 год, крепостное право давно отменили. Хватит обращаться с дочкой, как со своей рабыней. Ты разве не чуешь, что витает в воздухе? Да к нам в село по несколько раз в год приезжают агитаторы, обещают лучшее будущее, призывают восстать, упаси, Боже, против царя. Грядет великая смута, сынок. И лучше, если Агафья будет к переменам в жизни готова, если она будет умна и мудра, чтобы самостоятельно принимать верные решения. Нас ведь рядом с ней не будет.
- Не неси чушь, мать, - зло отмахнулся от нее Федор. – Мало ли кто что треплет на улице. Царь – это святое, он всегда был и всегда будет! И ничего в жизни не поменяется! Нечего забивать девке голову ерундой!
К слову сказать, через 4 года он погибнет на полях Первой мировой войны. Он успеет узнать о свержении царя и расстреле семьи Романовых, успеет увидеть зародыш гражданской войны и осознать, как сильно меняется мир. И вспомнить пророчество матери. Но сейчас он был непреклонен.
- Повторюсь, бабье дело – щи варить да детей рожать! Все! Ты бы лучше стряпать у матери поучилась, чем к этому попу бегала!
Агафья вспыхнула.
- Федя, будь помягче, пожалуйста, - робко обратилась к мужу мать Агафьи. – Она же ребенок.
- Пелагея, лучше не лезь, - дыша гневом, злобно бросил жене Федор.
Однако женщина не заметила предупреждающих искр во взгляде и повернулась к дочери. Или сделала вид, что не заметила.
- Доченька, - Пелагея явно пыталась сгладить острые углы этого вечера. – Не серчай, отец просто переживает за твое будущее.
Безропотная покорность матери возмутила Агафью до глубины души. Она не углядела мягкого материнского порыва защитить дочь и призвать мужа к рассудку. Все, что видела сейчас девочка – это ее полное повиновение супругу и отсутствие своего голоса, своего мнения.
«Вот она, истинная жена, – зло подумала Агафья. - Сидит, как тень, слово поперек сказать боится! Со всем соглашается. Как рабыня!»
И она заговорила.
- Папа, я с тобой не согласна! – голос Агафьи, твердый и решительный, прогремел на всю хату.
Отец удивленно сдвинул брови. В глазах матери яркой вспышкой проскользнул страх. Бабушка же лукаво улыбнулась и подмигнула внучке, поддерживая ее.
- Что ты сказала? – с придыханием, будто ему сдавило грудь, спросил отец.
С неповиновением дочери он столкнулся впервые.
- Я сказала, что не согласна с тобой! – уверенно подняв голову вверх, повторила Агафья, а затем добавила. – Почему жить, как хочется, можно только вам, мужчинам? Почему только вы можете выбирать? Почему вы навязываете женщинам удобные вам вещи? Почему женщина для вас – это прислуга, которая обслуживает вашу жизнь? О том, что мы чувствуем, чего хотим, вы никогда не думали? Вас это не волновало?
Взрослые ошарашенно молчали. Случилось неожиданное: Агафья впервые выразила свое мнение. Это был бунт против родителей, которого прежде и представить было невозможно. Права была Прасковья: перемены уже не просто были на пороге, они уже входили в жизнь.
- Так вот, - со знанием дела продолжала девочка. - Папа, я не как большинство наших девок, которые, задрав юбки, прыгают в крапиву развлечения ради. Мне не интересно обжиматься под забором с видными, как ты говоришь, хлопцами, которые мышей боятся и по каждому синяку к мамке бегут. Я не хочу замуж ради замужества, я хочу по любви. Я хочу сама выбирать.
На этих словах она замолчала, оценивая реакцию слушателей. На нее смотрело четыре осуждающе-пораженных глаза, и только бабушка глядела на девочку тепло и поддерживающе.
- И знаешь ли, - выдержав пазу, возобновила свою речь Агафья, - книги, которые есть в монастыре, и общество отца Тимофея оказываются полезнее и интереснее общества местной молодежи.
Девочка вновь умолкла. Немного подумав, они тихо, как будто в последней попытке достучаться до семьи, продолжила.
- Поймите, я другая. Я хочу жить интересную для меня жизнь. Я хочу ей радоваться и быть собой, а не бессловесной тенью своего мужа, как ты, мама. Мне тесно в границах этого мирка, я хочу большего. И грамота дает мне возможность улететь хотя бы мыслями в далекие дали, посмотреть на других людей, узнать их думы. Бабушка не даст соврать, многие лечебные смеси трав я подчерпнула тоже в библиотеке отца Тимофея. Это полезно! И как хотите, нравится вам это или нет, но это часть меня, и вам остается это либо принять, либо нет. И отца Тимофея попрошу не трогать: вы все равно ничего не измените.
- Умница, внучка, - едва слышно прошептала Прасковья и кивнула ей головой в знак одобрения.
Федор гневно метнул глазами в сторону матери и прошептал:
— Это все твое дурное влияние!
Это был первый раз, когда Агафья во всеуслышание заявила о своих желаниях и отстояла их. После этого отец потихоньку смирился и принял «дочнину причуду», однако разговор с отцом Тимофеем он все же имел.
Федор пришел к нему дождливым днем неделю спустя. Из-за непогоды работать в поле было нельзя, потому у него было время зайти в церковь и поговорить с настоятелем. Тем более, хорошенько подумать обо всем он уже успел.
- Отче, почто взял на обучение мою дочь? – Федор мял шапку на пороге алтарного зала.
- Сама она пришла и попросила, - зажигая свечи, ответил настоятель.
- И ты не отказал ей?
- Разве можно отказывать душе в мудрости, когда она к ней стремится? Сынок, это преступление против природы человека.
- И как давно вы занимаетесь?
- Годка три уже.
Федор застонал и с шумом опустился на церковную лавку. Как он столько лет мог оставаться в неведении? Ничего не замечать? Что он за отец такой? Мужчина долго молчал, глядя в щель между половыми досками, а потом на выдохе выпалил.
- Да кому ж она теперь нужна такая ученая? Я же замуж ее не выдам!
В его словах было столько искренней боли, столько страха, столько тревоги, что настоятелю стало его поистине жалко: вековая дремучесть навесила на глаза людей такие тяжелые шоры, сквозь которые свету очень трудно пробиться. Святой отец подумал, что народ словно живет в тюрьме, созданной своими руками, и боится расширить границы своего мира, помыслить свободнее. Быть ограниченным самим собой – самое страшное, что человек может для себя сотворить.
- А ты и не выдавай, - спокойно произнес старец, глядя на потерявшего дар речи Федора. – Сама выйдет. Эта девушка в состоянии сама устроить свою судьбу.
- Да где это видано, чтобы девка сама решала! Еще и мужа себе сама выбирала! Меня же все село на смех поднимет! Отцы наши жили так, как мы, деды, прадеды, а теперь что? Вольнодумная она какая сделалась на книгах твоих, дерзкая!
- Другие времена сейчас наступают, Федор. Молодежь становится смелее, и это хорошо. И дочка твоя очень умная, тебе бы в пору гордиться ею, а не стыдиться. И за судьбу ее не переживай, она свою дорогу в жизни найдет. Все под Богом ходим.
После этого Федор с большим трудом, но окончательно принял занятия своей дочери. Слова настоятеля, что его дочь умная и он должен ею гордиться, польстили ему, и он решил, будь что будет. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, да лишь бы не плакало. Но жениха ей все равно присматривал: надеялся, что, если поскорее выдаст ее замуж, некогда ей будет уже за ученостью тянуться. Все-таки, несмотря на все обстоятельства, впитанный с молоком матери патриархат был внутри него сильнее всего. Но ни одна его попытка устроить судьбу Агафьи не увенчалась успехом: дочка чудесным образом расстраивала все смотрины.
Однако с тех пор он официально позволил Агафье ходить в церковь и читать там «эти, как их там, а, книги, во!»
И вот сейчас, будучи уже двадцати лет от роду, девушка была для односельчан как не от мира сего. Красивая, зеленоглазая, с длинными русыми волосами, она достаточно много знала и слыла за ведьму. Она умела врачевать, могла дать дельные бытовые советы и, что самое главное, вопреки опасениям отца, о ней грезил едва ли не каждый мужчина в округе. Она обладала мощным природным магнетизмом, перед которым едва ли возможно было устоять, поэтому мужики засматривались на нее, а женщины завидовали. Однако самой Агафье пристальное внимание мужчин не было интересно: они казались ей пустыми и недалекими.
С воздыхателями девушка держала холодную отстраненность, но это только больше разжигало их пыл, несмотря на то, что завладеть даже вниманием молодой селянки не удавалось никому. Да и мужчины, по правде говоря, вопреки поглощающему влечению, побаивались ее, ибо понимали: поматросить и бросить не выйдет. «С такой, как она – это либо жениться, либо не трогать», - говорили они. И в большинстве своем предпочитали не трогать, позволяя себе лишь томные воздыхания, поскольку жениться на умной для них означало быть дураком. Мало находилось смельчаков, готовых всерьез завоевывать ее сердце и повести девушку под венец.
Так и жила она среди людей как чужая.
Глава 2. Лазарет
Тишину раннего утра нарушил настойчивый стук в дверь.
Агафья вставала с первыми петухами, для нее бодрствование в предрассветные часы было привычным делом, но гости в такой час – это что-то необычное. Разве случилось что.
Девушка отложила в сторону хорошо просушенный зверобой, который сматывала в пучки на хранение, накинула на плечи большую вязаную шаль и бесшумно подошла к двери. На печи, разбуженная шумом, засуетилась мать. Агафья знаком показала ей, что разберется сама и беспокоиться нет нужды, поэтому женщина решила не спускаться. Она уже давно стала предпочитать активной жизни покой. Так уж случилось, что совсем недавно мать и дочь остались вдвоем. Сперва, когда отец ушел на фронт, умерла бабушка: не выдержало сердце. Потом пришло известие, что Федор пал смертью храбрых, и с тех пор Пелагея ослабла и сникла, никакие снадобья не могли вернуть ей душевное равновесие и желание жить. Без мужа все стало для нее безразличным. Глядя на это, Агафья понимала, что не имеет права быть слабой. Все домашние обязанности легли на ее плечи: она занималась огородом, следила за скромным хозяйством и ухаживала за матерью. И все у нее спорилось: картошка была крупнее и чище, чем у соседей, курицы несли больше яиц, и молоко козы Машки было самое вкусное в округе. А все дело было в том, что каждый свой день девушка начинала с внимания к подопечным, разговаривала с ними, делилась мыслями, общалась, как с друзьями. И траву для Машки выбирала тщательно, добавляя к ней ветки березы, шиповника, яблони, клена. Поэтому ее молоко получалось таким вкусным и душистым.
Верной подругой во всех делах Агафьи была серая кошка Василиса. Каждое утро, важно подняв пушистый хвост, она вместе с хозяйкой выходила во двор и деловито осматривала владения, иногда задавая курам порку. Сейчас она мирно спала у печи, свернувшись калачиком и спрятав морду в свою пушистую шубку, однако стук в дверь заставил ее поднять голову и насторожиться.
- Кто там в такую рань? – подойдя вплотную к двери, спросила Агафья.
- Советская власть пришла, открывай! – ответил ей нетвердый, ломающийся мужской голос.
- И что это советской власти понадобилось от простой девушки с первой-то зарей? – открывать дверь Агафья не спешила.
- Ты, девка, зубы-то не заговаривай, - снаружи начинали нервничать. – Открывай! Помощь твоя нужна, человек помирает.
Агафья распахнула дверь. На пороге стоял щуплый молодой человек в красноармейской гимнастерке, явно растерянный и уставший. Буденовка на его голове смешно съехала на бок, обнажая неестественно оттопыренное ухо. Волосы, намокшие от утренней росы, неряшливо прилипли ко лбу, сквозь гимнастерку проступали мокрые пятна пота. Было видно, что прибыл юноша издалека. Девушка перевела глаза на привязанного к забору коня и поняла, что не ошиблась.
- Ты откуда такой и что тебе нужно?
- Из соседнего села Порожки, - ответил гонец. - Наш председатель ранен, за тобой послал. У нас есть там медсестричка, но лекарств нужных нет, и она не знает, что делать. А молва о тебе далеко идет, и Егорыч велел тебя привезти.
Егорыч. Агафье все стало понятно.
Когда в их края пришла советская власть, во всех деревнях стали устанавливать свои органы самоуправления. В местные Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов набирали инициативных мужчин, желательно с боевым опытом и ярко выраженной рабоче-крестьянской позицией. Причем идейность и нравственная раскованность здесь играли ключевую роль. Стране нужны были горячие местные руководители, способные любыми средствами навести нужный порядок и насадить новую идеологию. Огнем и мечом, как говорится. Таким образом в Полянах появился председатель, равно как и в соседних деревнях, и подчинялись они напрямую председателю Тихвинского городского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Поскольку земли эти прилегали к занятому красными теперь уже Ленинграду и входили в состав РСФСР, на них советская власть уже утвердилась и закрепилась, стычек с представителями Белого движения практически не было, за исключением разве что северной части губернии, где шли ожесточенные бои за Петроград. Однако всех тех, кто не выражал явного одобрения новой власти и пытался держать нейтралитет, все равно приравнивали к белым и считали врагами народа.
Вот тогда Егорыч и стал председателем соседних Порожков. Как идейный, жаждущий власти и не боящийся замарать руки.
Агафья знала его с детства. Все-таки, так или иначе, в соседних селах почти все друг друга знали. Он был ее старше лет на 10 и часто бывал в Полянах, а еще чаще стал бывать после своего назначения. И каждый раз он норовил встретиться с девушкой и добиться ее взаимности. Она нравилась ему уже много лет, и он мечтал сделать ее своей женой, однако не из большой любви, а из тщеславия: получить трофей, который до сих пор так и не упал ни к чьим ногам, было для него вызовом. Но и тешиться с другими девками не считал зазорным. «А что, - говорил он, - при советской власти абсолютно все общее, включая баб!»
Разумеется, так не было. Однако покичиться своей властью и правом на все очень хотелось. Но, отбирая чужое, свое Семен никогда не отдавал.
Услышав, что помощь нужна именно ему, Агафью передернуло. Он был ей неприятен до глубины души, его мужицкие повадки ее раздражали, но еще больше ее выводила из себя его самодовольная тупость. Ничего собой не представляя, он мнил себя властелином мира и считал, что ему должны поклоняться. И не переносил, если ему перечили. Справедливо будет сказать, что девушка бы предпочла не вмешиваться и нисколько бы не расстроилась, если бы через несколько дней до нее дошла весть, что он умер. Однако отказать в помощи она не могла - нельзя дать человеку, каким бы он ни был, умереть, если ты можешь помочь. Агафья тяжело вздохнула.
- Что с ним случилось? – как бы между делом спросила она у посыльного.
- Я ж говорю, помирает он, шевелись скорее, не то мне голову снимут, - раздражаясь, нервно протараторил юноша.
- Да нет, ты пойми. Мне нужно знать, что конкретно стряслось, чтобы взять с собой нужные снадобья. Увезти всю хату я не могу, кобыла сдохнет, - съязвила Агафья.
Ехать к Семен Егорычу ей явно не хотелось.
- Ну, енто, - посыльный шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони, размазывая по лицу налипшую на руки грязь. – Ему плечо поранили, и в драке рожу ножом рассекло, вооооот так.
И он, выпучив глаза, ребром руки показал рану.
- Дурень, - Агафья с силой ударила его по ладони, разрушив эту пантомиму. – На себе не показывай! Примета дурная. Это все?
- Не, его чай псина еще зубами жмякнула, вот сюды.
И, забыв наставление Агафьи, он опять принялся показывать. Юнец обхватил руками голень и показал размер раны.
- Сказала же на себе не показывать! – прикрикнула на него девушка.
- Звиняй, хозяйка, - сняв буденовку и растерянно опустив очи долу, промямлил незваный гость. – Ну что, едем ужо?
- Погоди немного, я сейчас соберу все, что надо, и поедем.
Затем девушка поправила на себе шаль, развернулась и ушла в дом, закрыв за собой дверь. Она прошла в комнату, погладила сонную кошку и принялась за сборы. Ей нужны были обеззараживающие снадобья, и, не зная, насколько плохи дела Егорыча, она взяла с собой все, что было - ромашку, календулу, зверобой, тысячелистник, полынь, подорожник, шалфей и чагу. Тысячелистник ей пригодится для того, чтобы остановить кровотечение, поэтому Агафья прихватила его побольше. Для этих же целей она взяла крапиву и корень кровохлёбки, которые сворачивают кровь, пастушью сумку, стимулирующую сокращение сосудов, и отвар из коры калины, оказывающий благотворное воздействие на сердце. На всякий случай она положила в свою сумку несколько глиняных бутылочек обезболивающих отваров и нитки с иголкой: судя по всему, придется накладывать швы. Спирт девушка не брала: было бы глупо думать, что в штабе красной власти его нет.
Вызвав в памяти лицо Семена, Агафья убедилась в своей правоте - спирта там более чем достаточно.
Сообщив матери, что она уезжает в соседнее село и, возможно, вернется нескоро, девушка вышла на крыльцо. Большевик, растопырив ноги, курил на лавке. Увидев ее, он кинул папиросу на землю, растер ее подошвой своих военных сапог и спросил:
- Готова?
- Готова, - нехотя ответила Агафья.
Гонец встал и направился к лошади. Подойдя к коню, он запрыгнул в седло и кивком головы пригласил девушку занять место позади него. Агафья выразительно вскинула бровь.
- Чего? Прыгай, я говорю, - удерживая коня на месте, сказал юноша.
- Не – не – не, - девушка замахала головой. – Я с тобой не поеду. Я на своем.
Ей не хотелось ехать в обнимку с каким-то мужиком, а еще больше ей не хотелось зависеть от него. Ведь, чтобы уехать обратно, тоже нужно будет, чтобы ее отвезли. А они могут этого и не сделать. Просто выпихнут на улицу и скажут, чтобы топала пешком. Да и быть чем-то хоть мало-мальски обязанной Семену она не хотела: слишком липкие руки у него были.
Гонец посмотрел на нее как на сумасшедшую, но спорить не стал. Хотя ему было неприятно, что Агафья пренебрегла его обществом, ибо приглянулась ему девка. Не зря говорят, что ведьма!
Селянка быстрым шагом подошла к воротам небольшого хлева, в котором держала своего коня, толкнула дверь, которую она предусмотрительно уже открыла изнутри, и скрылась в пристройке. Спустя пару минут она вывела своего скакуна наружу, затворила дверь на крючок и ловко вскочила в седло.
Молодой большевик рот открыл от удивления: настолько быстро и красиво она взмахнула на спину жеребца, что многие конники могли бы у нее поучиться. И как красиво в этот момент взметнулись ее косы, и показавшиеся из-под юбки голени, которыми она обжимала коня, прямо притягивали его внимание. Глазами на ее ногах он задержался дольше, чем хотел и чем того позволяли приличия.
- Хватит глазеть, - своей нескрываемой насмешкой Агафья вывела его из ступора. – Вроде ты говорил, что председатель ваш помирает, каждая минута на счету. Поехали!
Она пришпорила коня и легкой рысью выехала на дорогу. Юнец, покрасневший от досады, последовал за ней.
- Тебя как звать-то? – спустя десять минут молчаливой езды спросила Агафья.
- Прошкой кличут, - ответил юноша. – А тебя Агафьей, кажись?
- Все верно, - ответила девушка. – Прохор, значит. А скажи-ка, Прохор, тебя как вообще в прихвостни Семена-то занесло?
- Ну, как и всех. Сходил на войну, а там революция, ну, я и поддержал товарища Ленина. Чего одни буржуи только жируют? Меня и приняли на службу новой власти.
- Жируешь теперь? – не без издевки спросила Агафья.
Прохор не понял иронии.
- Не, как был нищ, так и остался. Но зато я – власть! Мне все подчиняться должны. Я могу бар обчищать, обирать их до нитки и мне никто ничего не сделает, я буду прав. Энто, как его там, социальная месть, во!
- Смешной ты, - сказала девушка, а затем, немного подумав, продолжила. – Ну, хорошо. Социальную месть господам я еще могу понять, это воздаяние за крепостное право, за крестьянский труд. Но вы же грабите не только их. Вы обычных людей, которые своим трудом себе хозяйство наладили, которые сами много скота, зерна вырастили, - вы же их точно так же грабите. Они же не господа, почему?
- Потому что все должны быть равны!
- С одинаково голой задницей, ты хочешь сказать.
- Енто все на благо рабоче-крестьянского народа!
- Который пухнет от голода, потому что вы все до крохи отобрали и в Петроград отправили. Ну и себе припрятали, конечно. Не рассказывай мне сказки, - Агафья пренебрежительно махнула рукой, словно знала, как устроена большевистская «кухня». - Лично я считаю, что ничего плохого в том, что человек хочет хорошо жить, трудится ради этого и имеет результат лучше, чем у других, нет. Он это не украл, не одолжил. Он всего добился сам, потом и кровью. А зависть – нехорошее чувство.
- А твоего мнения никто и не спрашивал, - обиженно прошипел Прохор. – Советская власть и сам товарищ Ленин лучше знают! Твое дело – председателя вылечить, а не крамолу трепать.
- Что-то подобное я уже слышала, - едва различимо произнесла девушка и перешла на галоп.
Дальше скакали быстро и в молчании. На горизонте начинало вставать солнце. Его лучи золотой паутинкой пробивались сквозь утренний туман, который под своей тяжестью льнул к земле. Еще немного, и живительной влагой он раствориться в ней, напитывая силой каждую травинку. А пока всадники, несущиеся навстречу ветру, всей кожей ощущали его свежесть. Солнце золотыми бликами играло в капельках росы, свисающих с еловых веток, и лесная дорога все больше напоминала золотое царство из сказки. Даже сейчас Агафья, скакавшая на большой скорости, успевала заметить, насколько красив мир вокруг. Она всегда это успевала.
Спустя час быстрой езды девушка и ее провожатый спешились возле бывшего барского дома, где располагался Порожкинский местный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
Пока Агафья привязывала своего коня к балке усадебного крыльца, к ней неслышно подошел Прохор.
- Агафья, ты, это… извини меня, - юноша теребил свою шапку, слова давались ему тяжело. – Ну, что я груб был с тобой. Я не хотел тебя обидеть.
«Ого! – подумала Агафья. – Это что-то новое! Чтобы красная власть и извинялась – впервые такое вижу. Все-таки прав был отец Тимофей, люди есть везде».
А вслух сказала:
- Я не серчаю, спасибо за добрые слова. Ну, что, пойдем?
И они направились в занимаемые местным Советом депутатов комнаты. Кабинеты советской власти размещались на первом этаже правого крыла усадьбы. Там прежде располагались рабочий кабинет помещика, столовая, гостиная и будуар. Кабинет занял председатель, столовую и гостиную оставили для проведения переговоров и попоек, а будуар отдали под лазарет. Именно там сейчас Семен Егорыч ожидал помощи.
Едва поднявшись по высокому добротному крыльцу, сложенному из дуба, и войдя в дом, девушка почувствовала, как в нос ей ударил крепкий запах табачного дыма и алкоголя. Из-за плотного смога в коридоре, ведущем к лазарету, ничего не было видно. Агафья, непривычная к едкому папиросному дыму, закашлялась. Прохор аккуратно взял ее под руку и сопроводил до комнаты, в которой находился председатель.
Еще издалека Агафья услышала какой-то шум, смех, но сейчас, зайдя в прокуренное помещение, она увидела следующую картину.
Никто не умирал, как было преподнесено ей пару часов назад. Наоборот, председатель был довольно бодр и, полулежа на дорогой кушетке, закинув больную ногу на табурет перед столом, играл с товарищами по партии в «дурака». Его щека и предплечье были небрежно залеплены пластырной тканью, однако боль не мешала Егорычу жить привычной жизнью. Держа в одной руке карты, а в другой папиросу, он не походил на больного от слова совсем. На столе рядом с ним стоял стакан с самогоном.
Помимо него в маленьком помещении было еще человек пять. Все были изрядно пьяны.
- О, ведьма моя пожаловала! - увидев на пороге Агафью, свистяще-шепеляво прогорланил Семен.
Он улыбнулся беззубым ртом и затушил сигарету прямо о красную столешницу из вишневого дерева.