Его душа. Эгоистичная.

Глава 5

Я проснулась от пронизывающего холода. За окном светило солнце, но в спальне было по-настоящему холодно. Время на часах показывало одиннадцать утра. Я натянула одеяло на плечи и, кутаясь в него, спустилась вниз.

Фабио уже сидел за столом в столовой с чашкой кофе и планшетом в руках. Я молча подошла к буфету, налила себе чёрного кофе и опустилась на стул напротив него, прижимая к груди тёплую чашку и стараясь согреть онемевшие пальцы.

— Тебе холодно? — спросил он, отрывая взгляд от экрана.

— Да, — просто кивнула я, чувствуя, как дрожь пробегает по спине.

— Подойди ко мне.

Я медленно поднялась и сделала несколько шагов к его стулу. Он снял с моих плеч одеяло, и холодный воздух снова обжёг кожу. Я непроизвольно задрожала, зубы слегка стукнули.

Затем он обхватил мою талию и усадил к себе на колени, снова накинув одеяло, на этот раз на нас обоих. Взяв планшет, он продолжил читать, как будто ничего не произошло. Моё сердце колотилось где-то в горле, громко и беспорядочно.

— Подтяни ноги к груди, — тихо сказал он, не глядя на меня.

Я послушно подтянула колени, стараясь занять как можно меньше места. Сидя, прижавшись к его груди, завернутая в одеяло и его тепло, я чувствовала, как дрожь постепенно отступает, сменяясь оглушительным грохотом собственного сердца.

Его вторая рука обхватила мою талию, надёжно фиксируя меня на месте, чтобы я не свалилась. Я сделала глоток кофе, стараясь сосредоточиться на тёплой чашке в руках, а не на том, как его тело чувствуется подо мной, твёрдое и тёплое. Я уставилась куда-то в сторону, в стену, чувствуя, как его парфюм окутывает меня, смешиваясь с запахом кофе.

Я наблюдала за тем, как его пальцы скользят по экрану планшета, перемещаясь между графиками и отчётами. Взгляд мой упал на одну из цифр в столбце, и я машинально ткнула пальцем в это место. Тыкнула я конечно наугад.

— Тут ошибка, Фабио.

Он остановился, его палец замер над экраном. Он не сразу ответил, сначала его взгляд перешёл с экрана на мой палец, а затем медленно поднялся к моему лицу.

— Какая ошибка?

Я подняла на него взгляд, встретив его пристальные, тёмные глаза, и тут же отвела в сторону, к безопасному виду на заснеженный сад за окном.

— Цифры... Не те, — проговорила я тише, чувствуя, как его внимание становится почти осязаемым. — В третьей колонке. Они не сходятся с итогом.

Он медленно перевел взгляд на экран, его пальцы снова пришли в движение, пролистывая строки.

— Где именно? — спросил он, его голос был ровным, но я чувствовала, как его рука на моей талии непроизвольно слегка сжалась.

Я снова протянула руку, на этот раз более уверенно, и указала на конкретную ячейку.

— Здесь. Сумма должна быть на пятнадцать тысяч больше. Кто-то либо ошибся, либо... — я замолчала, не решаясь закончить мысль вслух.

Фабио не ответил. Он лишь сузил глаза, и в них плясал холодный, опасный огонёк, который я видела накануне.

— Впрочем, я уже согрелась, — сказала я и попыталась приподняться, ощущая, как напряглись мышцы его руки, удерживающей меня.

Но он не ослабил хватку. Напротив, его рука легла мне на бедро, мягко прижимая меня к себе.

— Сиди со мной. Раз уж ты такая внимательная. Проверь остальное.

Я взяла планшет из его рук. Экран всё ещё хранил тепло его пальцев. Я углубилась в цифры, пролистывая столбцы, сравнивая графики, сверяя каждую строчку с приложенными отчётами. Мир сузился до экрана и до его молчаливого присутствия, до тепла его тела подо мной и до тихого шума моего собственного дыхания. Я искала несоответствия, ошибки, малейшие намёки на небрежность или обман, зная, что каждая найденная мною неточность — это ещё один кирпичик в стене его доверия, которое я до сих пор не могла до конца понять.

— Всё остальное, вроде, сходится, — проговорила я, всё ещё внимательно изучая экран и производя расчёты почти в уме. — Хотя... — я прокрутила страницу вниз, — Если посмотреть списки за три месяца назад, то во втором квартале есть ошибка в подсчётах. Не такая серьёзная, как та, но всё же. Скорее всего, это просто опечатка, но стоит проверить через основное хранилище в бухгалтерии, чтобы быть уверенными.

Я протянула ему планшет, чтобы он сам увидел нестыковку.

— Здесь, — я указала на строку. — Разница в две тысячи евро. Могла быть опечатка при вводе данных.

Фабио взял планшет, его брови сдвинулись. Он несколько секунд молча изучал цифры, затем его взгляд снова упал на меня.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, Елена, — тихо произнёс он.

Его рука на моём бедре слегка сжалась, и в этом жесте было нечто большее, чем просто благодарность. Собственническое. Да… Собственническое.

Я откинулась назад, всё ещё чувствуя тепло его тела сквозь одеяло.

— Я, кстати, купальник с собой взяла, — выдохнула я, глядя в окно. — А тут, оказывается, негде купаться. Если только в ледяное озеро не нырять, но я, пожалуй, пас.

— В доме есть бассейн, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана. — Крытый и подогреваемый. В цокольном этаже.

Он произнёс это так же просто, как если бы сообщал о наличии водопровода. Для него, вероятно, это и было столь же обыденно.

— Ты могла спросить, прежде чем делать выводы, — добавил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти не уловимая укоризна.

Я почувствовала, как по спине пробежала волна раздражения. Его спокойная снисходительность всегда действовала мне на нервы.

— А ты мог бы и предупредить, — парировала я, и в моём голосе невольно прозвучала обида. — Или, я не знаю, показать мне дом, когда мы приехали. Вместо того чтобы позволить мне бродить по нему и самой до всего додумываться.

Я замолчала, чувствуя, как его тело напряглось подо мной.

Резко поднявшись с его колен, я сбросила с плеч одеяло, оставив его на нём, и, не оглядываясь, направилась к лестнице. Поднявшись на второй этаж, я вошла в свою комнату, достала из чемодана купальник и быстро переоделась.

Затем, не задерживаясь, я спустилась обратно, прошла мимо него, всё ещё сидящего за столом, и направилась в сторону, где, как я помнила, был спуск в цокольный этаж. Мне нужно было пространство, дистанция, и бассейн казался идеальным убежищем.

Я спустилась по лестнице в цокольный этаж, толкнула тяжелую стеклянную дверь и шагнула в помещение бассейна. Воздух был влажным и прохладным. Сделав пару шагов к воде,— и резко дёрнулась назад. Вода была ледяной.

— Фабио! — я завизжала так, что эхо разнеслось по всему помещению. — Ты меня обманул! Он холодный!

Я быстро поднялась по лестнице и ворвалась в комнату, где он всё ещё сидел. Вода с моего купальника капала на пол.

— Он не тёплый! — выпалила я, всё ещё дрожа от холода и возмущения. — Он холодный, прямо ледяной!

Фабио медленно поднял на меня взгляд, его лицо оставалось невозмутимым.

— Значит, подогрев сломался, — произнёс он просто, как будто это было самым очевидным объяснением в мире.

— Сломался? — мой голос дрожал не только от холода, но и от нарастающей ярости. — Ты привёз меня в дом, где нет нормального отопления, где бассейн, который должен быть подогреваемым, оказывается ледяной лужей, и всё, что ты можешь сказать — «сломался»? Это не ответ, Фабио! Это отмазка!

Он медленно отложил планшет, его пальцы сложились в замок на столе. Его взгляд стал тяжёлым и пристальным.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал, Елена? — его голос прозвучал опасно спокойно. — Позвонил сантехнику? Нанял экскаватор, чтобы вырыть для тебя горячий источник в саду? Дом стоял пустым. Системы выходят из строя. Это — реальность.

— Реальность? — я фыркнула, скрестив руки на груди, пытаясь согреться и сдержать дрожь. — Реальность такова, что ты даже не потрудился проверить, будет ли здесь хоть минимальный комфорт, прежде чем везти меня сюда! Мне кажется, тебя вообще не волнует, замёрзну я здесь или нет!

Он резко встал, и его стул с грохотом отъехал назад.

— Не волнует? — он сделал шаг в мою сторону, и его глаза вспыхнули холодным огнём. — А кто тогда усадил тебя к себе на колени, чтобы ты согрелась? Кто завернул тебя в одеяло? Или ты уже забыла об этом, пока строила из себя оскорблённую принцессу из-за бассейна?

Капли воды с моего купальника падали на пол, отмечая ритм нашего тяжёлого дыхания.

Я почувствовала, как вся ярость внутри меня сменилась горькой, знакомой пустотой. Голос стал тише, но каждое слово было отточенным.

— Будь тут какая-нибудь Беатрис или Элиса, или любая другая из твоих «девушек»... — я выдохнула это слово с беззвучным презрением. — Всё было бы иначе. Ты бы убедился, что вода в бассейне тёплая. Что в доме пахнет её духами, а не пылью. Что в холодильнике её любимые продукты. Ты бы... Ты бы позаботился.

Я посмотрела прямо на него, и в моих глазах, должно быть, читалась вся та боль и унижение, которые копились годами.

— Но здесь я. И ты не видишь необходимости притворяться. Потому что я — это просто Елена. Мебель. И мебели не нужен тёплый бассейн.

Я отвела взгляд.

— А мне... — я горько усмехнулась, — Мне достаточно того, что ты позволил мне посидеть рядом, пока читал свои отчёты. Как будто я бездомная собака, которую впустили погреться у камина. Или я ошибаюсь, Фабио? Скажи, что я ошибаюсь.

Он не двинулся с места. Тишина затянулась, стала плотной и неудобной. Его лицо не исказилось от гнева, не дрогнуло.

— Мебель, — наконец произнёс он. Он медленно обвёл взглядом комнату, его взгляд скользнул по камину, по столу, по креслам. — У мебели есть функция. Она практична. Стул — чтобы сидеть. Стол — чтобы работать. — Его глаза вернулись ко мне. — В чём твоя функция, Елена?

Он сделал шаг вперёд, не для устрашения, а скорее как хирург, приближающийся к объекту изучения.

— Ты не развлекаешь меня, как они. Ты не ведёшь мои счета, хотя и находишь в них ошибки. Ты не обеспечиваешь связь с другими семьями. — Он остановился в двух шагах. — Ты просто есть. И это самое неудобное, самое нелогичное и самое раздражающее, что есть в моей жизни. Потому что я не могу тебя выбросить. Не могу продать. Не могу даже просто переставить в другой угол. Ты вросла в этот дом, как плесень. И я просто привык, что ты здесь.

Я чувствовала, как его слова впиваются в меня, холодные и точные, как скальпель.

— Видишь, Фабио, как всё получается, — мой голос был тихим и пустым, будто из меня вынули все чувства. — Для тебя я — просто плесень, которая вросла в сырость твоего мира. Нечто нежеланное, но неизбежное. А они... Другие... Для тебя — желание. Мимолётный огонь, который нужно топить. Для них ты бы, наверное, заказал сюда цветы. Приказал бы сервировать ужин при свечах. А мне... — я чуть пожала плечами, — Мне достаются лишь эти цифры в твоих отчётах, ледяная ванна, в которую ты сбегаешь от самого себя, и твой чай с чабрецом, который я умею заваривать так, как не умеет никто другой.

Я развернулась и пошла к лестнице, не оглядываясь. Каждый шаг по мраморным ступеням отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком.

Зачем? Зачем он привёз меня сюда?

Если я всего лишь плесень, вросшая в стены его барселонского особняка, то какой смысл было перевозить эту плесень с собой? Чтобы она отравляла воздух и здесь? Чтобы напоминала ему о сырости и гниении, которые он несёт в себе?

Я вошла в свою комнату и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. За окном грузинские горы были безмолвны и равнодушны. Может, в этом и был ответ. Не в жесте заботы, а в акте собственничества. Плесень тоже принадлежит дому. Её не оставляют позади. Её берут с собой, как часть пейзажа, как неизбежную данность.

Дверь открылась без стука. Фабио стоял на пороге, его силуэт чётко вырисовывался в свете коридора.

— Елена.

— Не хочу разговаривать, — отрезала я, не глядя на него, и потянулась к застёжке мокрого купальника. Мне было всё равно, что он здесь. Пусть видит. Пусть смотрит на свою «плесень», на этот неприглядный быт, который он так яростно отрицал. — Правда, не хочу.

Я сбросила купальник на пол, и он шлёпнулся мокрым комком. Потом потянулась за полотенцем, грубо вытирая кожу, словно пытаясь стереть с себя ощущение его взгляда, его присутствия, всей этой нелепой, унизительной ситуации.

Я натянула хлопковую футболку и штаны, чувствуя, как ткань прилипает к влажной коже. В комнате царила тяжёлая тишина, нарушаемая лишь звуком моего собственного дыхания и, возможно, его — стоящего в двух шагах и наблюдающего за этим немым спектаклем.

— Я приказал починить подогрев в бассейне, — наконец произнёс он. Его голос был лишён интонаций, ровный и деловой. — Завтра он будет тёплым.

Я не ответила, продолжая вытирать волосы полотенцем.

— И цветы заказал, — добавил он после паузы. — И ужин. Не при свечах, но повар будет.

В его словах не было ни капли извинения или попытки загладить вину. Это была просто коррекция плана. Устранение недочёта. Как если бы он обнаружил, что система вентиляции работает неэффективно, и отдал распоряжение её починить.

— Ты серьёзно, босс? — голос сорвался, горькая, едкая усмешка вырвалась наружу. Ком встал в горле, мешая дышать. — Решил просто... — я искала слова, но находила только пустоту и боль. — Решил сделать то, что я озвучила, как по чек-листу? Чтобы «устранить проблему»?

Я провела рукой по волосам и опустилась на край кровати, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Мне не нужны ни цветы, ни ужин, мне ничего этого не нужно, понимаешь, босс? — я посмотрела на него, и слёзы, наконец, выступили, горячие и предательские. — Я просто устала. Устала быть седьмой. Быть той, кто просто существует. Нужно посмотреть отчёты? — Елена. Нужно поужинать в семь вечера? — Елена. Нужна ванна со льдом? — Елена. Нужен чай? — Елена.

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони, с ненавистью ощущая свою слабость.

— А когда нужно чьё-то тело, чья-то улыбка, чьё-то притворное восхищение... Тогда уже не Елена. Тогда ты зовёшь кого-то другого. А я остаюсь сидеть в своей комнате и слушать. Или готовить тебе этот чёртов чай с чабрецом, пока ты... — голос снова дрогнул, и я не стала договаривать.

Фабиио стоял неподвижно, слушая. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня.

— Отчёты может проверить любой бухгалтер. Ужин — приготовить повар. Чай — заварить служанка. Лёд в ванну — может насыпать охрана. — Он остановился в двух шагах. — Но это делаешь ты. Понимаешь разницу? Я не нанимал для этого людей. Я поручил это тебе. А они... — он слегка повёл плечом, — Они шум. Фон. Способ переключиться. Как смена музыки. Их можно включить и выключить.

— Нет, я не понимаю разницу! — я крикнула, и голос сорвался на визгливую, уродливую ноту.— Я блять девушка! Женщина! Понимаешь?! И мне обидно, Фабио, мне до боли обидно, что я ничего не значу! Что я чисто функционал! Что я даже должна врать о своём возрасте, потому что я не вписываюсь в твой блять образ для твоего круга!

Слёзы текли по лицу, но я даже не пыталась их смахнуть.

— Ты просто сделал из меня ту, кто поможет! Ту, кто всегда согласится! Ту, кто всегда слушается! Ты блять превратил меня в свою рабыню! И самое ужасное... — я сдавленно засмеялась, — Что я сама это позволила. Я так цеплялась за эти крохи твоего внимания — за эти отчёты, за ужины, за твой чёртов чай — что сама стала этим. И теперь ты даже не видишь во мне человека. Ты видишь удобный инструмент. Ты никогда не смотрел на меня как на женщину! — голос снова сорвался. — Для всего, что между мужчиной и женщиной, у тебя есть другие. А я как этот дом. Принадлежу тебе, но не так, как они.

Он повернулся, подошёл к комоду и взял с него тяжёлое стеклянное пресс-папье. Переложил его из руки в руку.

— Женщины приходят и уходят, — сказал он наконец, глядя на вес предмета в своей ладони, а не на меня. — Они требуют подарков, внимания, обещаний. С ними нужно вести переговоры, как с конкурентами. Тратить силы.

Он поставил пресс-папье на место с глухим стуком.

— Ты не требуешь. Ты просто здесь. — Он повернулся ко мне. — И это дороже.

— Отпусти меня, Фабио.

Я сказала это без надежды, уже зная ответ.

— Ты никогда не поймёшь, что я пытаюсь тебе донести. Ты не поймёшь, какого это — быть лишней, даже когда тебя ценят за что-то другое. Это как иметь двух детей. Одного — здорового, яркого, того, кем гордятся, кого водят в гости и показывают. А другого с аутизмом. Тихого, странного, того, кого держат в дальней комнате, потому что с ним неудобно. Его ведь тоже любят, но он никогда не будет тем ребёнком. Я — тот ребёнок из дальней комнаты, Фабио. Ты можешь ценить мою тишину, мою преданность. Но я никогда не буду той, кого ты возьмёшь с собой на светский раут без принудительной лжи о моём возрасте. Той, кого ты захочешь показать, не потому что должен, а потому что гордишься. Я — твоя собственность, да, но другого сорта. Не для всего.

Я просто легла на кровать, отвернувшись к стене, и натянула одеяло до подбородка. Разговор окончен. Слова закончились. Всё было решено, объяснено и разложено по полочкам.

Я — удобная. Не женщина, не личность, а функциональный объект с уникальными, но строго ограниченными свойствами. И эта мысль была настолько тяжёлой и окончательной, что не оставляла места даже для злости.

Я слышала, как он ещё несколько минут стоит в комнате. Потом его шаги удалились, и дверь тихо закрылась.

Сначала была просто тишина и тяжёлое одеяло над головой. Я не рыдала, не всхлипывала. Просто лежала и плакала — тихо, почти беззвучно, пока подушка не стала мокрой, а в горле не встал плотный, невыплаканный ком.

Понимания того, что ты — вещь. И вещи не плачут громко.

Они просто тихо разрушаются изнутри.

Глава 6

Я проснулась с опухшими глазами и ощущением пустоты. Решение пришло само собой — тихое и практичное, как и всё в этой жизни. Я оделась, вышла в коридор и попросила одного из охраны истопить баню.

Теперь я сижу в главном зале, в кресле перед камином. По телу бегут мурашки — баня ещё не готова, а в доме всё так же прохладно. Я включила телевизор, но не слежу за сюжетом. Просто смотрю на мелькающие картинки, растирая замёрзшие пальцы, и жду, когда можно будет уйти в жар парной, чтобы наконец согреться.

Хотя бы физически.

— Елена, баня готова, — доложил один из охранников, появившись в дверях гостиной.

— Спасибо большое, — ответила я, поднимаясь.

Я собрала заранее приготовленную одежду и полотенце, надела лёгкие тапочки и вышла из дома. Воздух встретил меня прохладой Здесь, в горах, даже в разгар дня было свежо. Я быстро пересекла двор и потянула на себя тяжёлую дверь бани, впуская внутрь волну сухого, древесного жара.

Я быстро разделась в предбаннике, повесила одежду на деревянный крюк и, завернувшись в полотенце, толкнула дверь в парилку.

Волна сухого, обжигающего жара ударила в лицо, заставив дыхание перехватить. Воздух гудел от тишины и жары, пах берёзовым веником и раскалёнными камнями. Я села на нижнюю полку, прислонилась спиной к тёплой деревянной стене и закрыла глаза, позволяя теплу проникать в окоченевшие мышцы и вытеснять внутренний холод, сковавший меня с прошлого вечера.

Сбросила полотенце. Кожа сразу же покрылась мурашками, но не от холода — от смены температуры. Подошла к кранам, наполнила тазик — сначала горячей, потом холодной. Вода в тазу стала тёплой, живой.

Взяла деревянный ковш, зачерпнула и вылила на себя, с головы до пят. Вода потекла по коже горячими ручьями, смывая не только пот, но и ощущение его взгляда, его слов, его тяжёлого, невысказанного присутствия.

Я как раз втирала пену в волосы, когда дверь с тихим скрипом отворилась.

— М-м, — раздался его голос.

Я замерла, не в силах повернуться, с руками, запрокинутыми за голову. Пена стекала по шее и спине. Я слышала, как он стоит в дверном проёме, и чувствовала его взгляд на своей мокрой, обнажённой спине.

Он закрыл дверь. Я быстро сполоснула волосы, смывая остатки шампуня, и, почти не вытираясь, накинула полотенце.

Выйдя в предбанник, я застала его стоящим у противоположной стены. Он был в своих чёрных шортах и смотрел в окно, будто разглядывая территорию за пределами бани.

— Я не знал, что ты здесь, — произнёс он, не поворачиваясь.

— Ничего страшного, босс, — сказала я, и голос прозвучал плоским, безжизненным эхом. — Вы ведь можете смотреть. Всё равно этого... — я сделала короткую паузу, — Этого никто не хочет. Значит, выполняю новую функцию. Картина. Для вашего личного пользования.

Я сказала это без вызова, без злости. Просто как если бы читала описание к экспонату в музее.

Он медленно повернулся. Его взгляд скользнул по мне — с головы до ног, закутанной в полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к шее. Но это был не тот оценивающий взгляд, который я видела у других мужчин.

— Перестань, — сказал он тихо.

— Перестать что, босс? — я нарочно использовала это обращение, вкладывая в него всю горечь последних часов. — Выполнять свои функции? Или просто говорить об этом вслух?

— Перестань называть меня «боссом», — его голос приобрёл металлический оттенок. — И прекрати этот спектакль с самоуничижением. Это не... — он резко оборвал себя, сжав челюсть.

— Это не что? — я не уступала, чувствуя, как дрожь от холода сменяется чем-то ядовитым. — Не соответствует моей роли? Но ты же сам всё расставил по местам. Я — функциональный объект. Объекты не обижаются. Они просто выполняют свои задачи. А если объект начинает говорить о своих чувствах, его либо чинят, либо заменяют. Так что, босс, какой будет ваш приказ? Починить меня или списать?

Он резко снял с себя шорты и трусы. Я тут же отвела взгляд в сторону, уставившись на деревянную обшивку стены, чувствуя, как щёки пылают.

— Подними глаза, — прозвучало тихо, но с такой неоспоримой силой, что я непроизвольно вздрогнула.

Я медленно, через силу, подняла на него взгляд. Он стоял передо мной полностью обнажённый, не скрывая ничего.

— Вот, — произнёс он. — Тело. Кожа, мышцы, кости. Функциональный объект, как и ты. Он может бить, убивать, терпеть боль. Может забирать то, что хочет. — Он сделал шаг вперёд. — Но с тобой он этого не делает. Почему, Елена? Если ты для меня всего лишь функция, почему я до сих пор не использовал эту самую очевидную и простую функцию?