- -
- 100%
- +
— Потому что для вас, босс, я — пустая оболочка, — выдохнула я, глядя куда-то мимо его плеча. — У меня нет такого красивого лица, как у Элисы. Только эти веснушки. У меня нет такой фигуры, как у Беатрис. Нет таких волос, как, допустим, у Селии. Я — запасной вариант. На тот случай, если все остальные вдруг надоедят или станут неудобны. Функция «тихое присутствие». И вы не используете другую функцию, потому что даже для вас это было бы слишком низко. Пользоваться тем, кто и так уже унижен до конца.
Он резко шагнул вперёд, закрыв оставшееся между нами расстояние. Его руки схватили меня за плечи, не больно, но так, что невозможно было вырваться.
— Запасной вариант? — его голос прозвучал низко и яростно. — Думаешь, я стал бы тратить своё время на «запасной вариант»? Таскал бы его с собой в Грузию? Слушал его мнение об отчётах? Держал его на коленях, чтобы он согрелся?
Его пальцы впились в мою кожу.
— Элиса, Беатрис, все они... Они как дорогие духи. Приятно пахнут, но выветриваются за несколько часов. А ты... — он вдруг отпустил меня и провёл рукой по своему лицу, и в этом жесте впервые за всё время я увидела не мафиозного босса, а просто уставшего мужчину. — Ты как этот проклятый дом. Ты в стенах. Ты в воздухе, которым я дышу. Я не могу от тебя избавиться, даже если бы захотел. И я... Я не хочу. Поняла? Я не хочу.
— Босс, у вас такая красивая речь, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским, безжизненным эхом после его тирады. — Боюсь, что баня может остыть. С лёгким паром заранее.
Я развернулась и вышла из бани, не оглядываясь, оставив его стоять там — голого, разгорячённого и, возможно, впервые в жизни, полностью проигнорированного.
За моей спиной дверь ещё не успела закрыться, когда сквозь дерево и пар пробился его хриплый, яростный крик:
— Елена, твою мать!
Я не обернулась. Шла по холодным камням двора к дому, чувствуя, как ледяной ветер обжигает разгорячённую кожу. Его крик, заглушённый толстыми стенами бани, донёсся до меня как отдалённый раскат грома.
Войдя в дом, я поднялась в свою комнату, заперла дверь и прислонилась к ней спиной. Только тогда я позволила себе выдохнуть — долго и прерывисто. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.
А снаружи, из бани, ещё долго доносились приглушённые звуки — не крики, а скорее яростные удары, словно он в бессилии бил кулаками по деревянным стенам, пытаясь выбить из них то, что только что ушло — моё молчаливое, безоговорочное присутствие.
Я переоделась в сухую одежду — простые штаны и свитер, — и спустилась вниз. На кухне было пусто. Я разогрела себе остатки вчерашнего рагу, налила воды и села за стол одна.
Ложка в моей руке казалась невероятно тяжёлой. Я ела механически, не ощущая вкуса, глядя в окно на залитый солнцем, но такой же холодный пейзаж.
Шаги послышались раньше, чем я успела сделать следующий вздох. Тяжёлые, быстрые, отмеряющие пространство кухни. Он вошёл, всё ещё босой, в тех же шортах, с мокрыми от пара волосами. Дышал он ровно, но в его взгляде стояла та же буря, что бушевала в бане.
Он подошёл к столу, упёрся руками в столешницу по обе стороны от моей тарелки, наклонился, и его тень накрыла меня целиком.
— Я сказал, что не хочу от тебя избавляться, — его голос был низким и густым, как смола. — Это факт. Ты слышала?
— Классно, босс, — сказала я, не отрывая взгляда от тарелки. — Значит, я — запасной вариант. Подушка безопасности при аварии. Всё ведь просто. Так почему бы просто не признать это?
Я наконец подняла на него глаза.
— Вы держите меня, потому что я удобна. Потому что я не требую того, что требуют они. Потому что я — тихая гавань в вашем море дерьма. Но это не делает меня чем-то большим. Это просто делает меня удобной.
Он резко выпрямился. Его рука метнулась вперёд и схватила мою тарелку. С грохотом он швырнул её в раковину. Фарфор разлетелся на осколки, соус брызнул по стенам.
— Удобная? — его голос сорвался на рык. — Ты называешь это удобным? — он широким жестом обвёл разбитую посуду, своё собственное напряжение, всю эту напряжённую тишину между нами. — Удобные вещи не сводят с ума. Их не таскают с собой на край света, потому что не могут дышать воздухом, в котором нет их запаха!
Он тяжело дышал, его грудь вздымалась.
— Да, чёрт возьми, ты — моя подушка безопасности! Но не на случай аварии. Ты — та единственная вещь, что держит меня в здравом уме, когда всё остальное летит в тартарары. И да, это эгоистично. Это уродливо.
— Хорошо. — Я не стала отодвигать стул, не стала вставать. Он стоял прямо рядом, его бедро почти касалось стола, его дыхание всё ещё было тяжёлым после взрыва. — Раз я такая, блять, единственная, кто держит вас в здравом уме, босс, ответьте на главный вопрос. На самый, сука, главный. Без вашего «я не хочу твоего тела».
Расстояние между нами было таким, что я видела каждую каплю воды, застрявшую в его ресницах.
— Почему вы меня ни разу не обняли? Не сделали комплимент? Никогда даже не потрогали, не погладили, не поцеловали, может быть. — Мой голос дрогнул, но я неотрывно держала его взгляд. — Почему всё, что между нами, — это только боль, гнев, лёд и цифры в отчёте? Почему даже сейчас, когда вы кричите о том, как я вам нужна, вы стоите в двух шагах, но эти два шага — как стена? Где вы, настоящий, в этом всём?
— Потому что я не знаю, как это делать, — сказал он. Его голос был тихим и очень простым. — Никто никогда не обнимал меня просто так. Не гладил по волосам. Не говорил, что я хорошо выгляжу.
Он посмотрел на свои руки, лежащие на столе.
— Я научился стрелять, вести переговоры, читать отчёты, но этому меня не учили. И когда я смотрю на тебя, я понимаю, что любое моё прикосновение будет неправильным. Слишком грубым или слишком слабым. Оно либо испугает тебя, либо покажется тебе жалким. И мне проще ничего не делать, чем сделать это плохо и увидеть в твоих глазах... Что я сделал это плохо.
Прежде чем я сама успела это осознать, моя ладонь с резким хлопком встретилась с его щекой. Удар получился несильным, но оглушительно громким в тишине кухни.
Он просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось не столько потрясение, сколько полная, абсолютная неспособность обработать происходящее. На его смуглой щеке проступили красные следы от моих пальцев.
— Вот, — выдохнула я, чувствуя, как дрожь пробегает по моей собственной руке. — Неправильно? Грубо? Ну и что? Хуже, чем сидеть и ничего не делать? Хуже, чем смотреть, как кто-то медленно засыхает от жажды в двух шагах от тебя, потому что ты боишься пролить воду?
Он дотронулся до щеки, где запечатлелись отпечатки моих пальцев. Не растирал, не пытался скрыть — просто прикоснулся, будто проверяя реальность произошедшего.
— Знаете, босс... — начала я, и мои слова повисли в воздухе, острые и обрывистые. — Мне не нужна ваша жалость. Пора вам уже самому признать в собственной голове, что я — лишь запасной вариант, и перестать разбрасываться красивыми фразочками. Это, возможно, сработало бы на мне года три назад, но не сейчас. — Уголки моих губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Если бы вы действительно не хотели меня потерять, вы бы делали для этого что-то. Что угодно. А вы ничего не делаете. Видите, в чём разница? Мы с вами смотрим на одну и ту же ситуацию с противоположных сторон. Вы видите её так, как вам удобно, как вам правильно. Но факт остаётся фактом, и от вашего взгляда он не изменится. Для вас я — аварийная подушка. Удобно, когда всё летит к чёрту, и забывается, когда всё спокойно.
Я встала со стула. Дерево скрипнуло подо мной.
— Сиди...
— Извините, босс.
— Я же говорил — хватит называть меня боссом.
— Извините, босс, — повторила я с преувеличенной почтительностью, в которой звенела сталь. — Но я бы хотела покинуть Грузию. Может быть, завтра или послезавтра. Мне привычнее там. Слышать стоны из других комнат. И просто сидеть в своей, дожидаясь своего «раза» — когда мне позволят выйти с вами в свет, чтобы исполнить функцию картины. Там всё понятно. А здесь... Здесь слишком много воздуха и слишком много иллюзий.
— Нет. Ты останешься здесь.
— По какому праву? По праву собственности? Так объявите же меня своей вещью официально, босс. Составьте документы. Прибейте табличку к моей двери. Но не продолжайте эту иллюзию , где вы то отталкиваете, то не отпускаете!
— Это не иллюзия! Я не знаю, как это назвать! Но ты не поедешь обратно. Ты не будешь сидеть в той комнате и слушать...
— Слушать что, Фабио? — я сделала шаг навстречу. — Признайте это. Скажите это вслух. Скажите, что вам неприятна мысль о том, что я буду слышать, как вы трахаете других женщин в соседней комнате. Скажите, что это ревность. Дайте этому имя!
Его взгляд, всегда такой уверенный и расчётливый, поплыл, утратив фокус. Он смотрел на меня, но словно видел нечто другое — какую-то внутреннюю пропасть.
— Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало хрипло, почти беззвучно. — Да, чёрт возьми. Мне неприятно. Неприятно до тошноты. До ярости. Я не хочу, чтобы ты слышала это. Я не хочу, чтобы ты знала о них. Я не хочу, чтобы они вообще существовали в твоём мире. — Он провёл рукой по волосам.
— Я ещё раз повторюсь,. Мне не нужна ваша никчёмная жалость, босс. Не нужна! Я слышала эти стоны шесть лет. Шесть. Лет. — я сделала ударение на каждом слове. — Потому услышу их и ещё. Я привыкла. Я смирилась. А ваше внезапное «неприятие» — это просто очередная удобная для вас сказка, чтобы не чувствовать себя полным ублюдком.
— Жалость? — он фыркнул, коротко и резко. — Я не знаю, что это такое. Я знаю другое. Ты — моё. Моё. — Он сделал ударение на этом слове, и оно прозвучало не как ласка, а как клеймо. — И я не отдам своё обратно в ту клетку. Не позволю, чтобы к нему прикасались чужие взгляды, чужие голоса. Даже мои.
— Вы не слышите? — я выгнула бровь, и в голосе моём не осталось ничего, кроме ледяного безразличия. — Мне уже наплевать, босс. Абсолютно. Можете трахаться с кем хотите и как хотите. У стены, на кухне, у меня в комнате, если захотите разнообразия. Мне всё равно.
Я повернулась к выходу, моя спина была прямее, чем когда-либо.
— Ваши решения, ваши законы... Они перестали иметь для меня значение. Поздравляю. Вы добились своего. Я больше не чувствую ничего. Ни боли, ни злости. Ничего. Вы наконец-то получили свою идеальную, удобную вещь.
— Твою мать, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, что ли? — его голос прозвучал хрипло, в нём слышалась ярость от собственного бессилия.
— Нет, — ответила я, и моё спокойствие было оглушительным. — Мне на вас поебать, босс. Вы для меня перестали быть мужчиной. Вы — просто должность. Должность, которая меня больше не интересует.
Он застыл на месте. Словно мои слова были не просто отказом, а физическим ударом, обездвижившим его. Вся ярость схлынула с его лица, оставив после себя лишь пустоту. Он смотрел на меня, но, казалось, не видел.
— Должность, — повторил он беззвучно, будто пробуя это слово на вкус и находя его горьким.
Он развернулся и вышел из кухни.
Глава 7
Фабио вошёл в гостиную. Его шаги были отмеренными, лицо — маской из гранита. Он остановился передо мной, его взгляд был тяжёлым и лишённым всякой теплоты, которую я могла бы в нём когда-то надеяться увидеть.
— Раз уж я всего лишь «босс», — его голос прозвучал низко и ровно. — То и вести себя я буду соответственно. Забудь всё, что было сказано. С этого момента ты — не спутница. Ты — моя шлюха. Единственная функция, которая от тебя теперь требуется — быть доступной. Всё остальное больше не имеет значения.
— Хорошо, — ответила я. Мой голос был плоским, как поверхность мёртвого озера.
Я приняла это. Как принимают приговор, против которого нет апелляции. Как принимают неизлечимый диагноз.
— На второй этаж. В мою комнату.
Я молча встала. Не было ни протеста в моих глазах, ни страха. Лишь пустота, которую он сам и создал. Я последовала за ним по лестнице, каждый шаг отдавался в тишине дома глухим эхом. Дверь в его спальню была приоткрыта. Он вошёл первым, я — за ним.
Я стала раздеваться. Движения были механическими, лишёнными стыда или кокетства. Я просто сняла одежду и откинула её в сторону, затем села на край кровати, глядя прямо перед собой.
Фабио смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, анализирующим, но в нём не читалось желания. Затем он стянул с себя футболку, и ткань бесшумно упала на пол. Его пальцы потянулись к пряжке ремня.
Вскоре он оказался голым передо мной. Его тело было знакомым ландшафтом из мышц и шрамов, но в этот раз оно казалось чужим и пугающим. Он приблизился, его пальцы обхватили моё лицо, фиксируя его с непривычной жёсткостью.
Затем он поцеловал меня.
И я застыла. Не от страха или отвращения, а от осознания простого, унизительного факта: я не умею целоваться. За все эти годы, за всю эту жизнь в его тени, у меня не было ни одного по-настоящему близкого контакта. Его губы были твёрдыми и требовательными, а мои оставались неподвижными и неловкими, как у подростка, застигнутого врасплох.
— И чего? — спросил он, отстраняясь. Его взгляд был тяжёлым и недоумевающим.
— Я... Целоваться не умею, — проговорила я, и голос мой прозвучал тихо и сдавленно.
— Что? — он нахмурился, будто не расслышал или не понял смысла сказанного.
— Я сказала, что не умею целоваться! — выпалила я уже громче, и в голосе прозвучала не злость, а горькая, унизительная досада.
Он замер, его руки всё ещё сжимали моё лицо. Несколько секунд он просто смотрел на меня, и в его глазах менялось — ярость отступала, уступая место чему-то более сложному. Озарению? Презрению?
— Никогда? — спросил он наконец, и его голос был тише, лишённый прежней резкости.
Я молча покачала головой, не в силах выдержать его взгляд. Позор пылал на моих щеках.
Он медленно отпустил моё лицо. Его пальцы прошлись по моей щеке, но это уже не было жестом собственника. Почти как осмотр неожиданной находки, которая переворачивает все его расчёты.
— Ни разу?
— А я должна была? — ответила я, и в моих словах не было вызова, лишь горькая ирония. — Меня купили в семнадцать. До этого была лишь школа, где я пыталась выжить, а не целоваться.
Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по моему лицу, будто заново оценивая каждый его сантиметр.
— Просто... Обычно... — он запнулся, что для него было несвойственно, — Некоторые уже в пятнадцать... — он не закончил, лишь покачал головой.
— Я же ваша шлюха теперь, босс. — Мои слова прозвучали плоским, безжизненным тоном. — Разве вы не хотите трахнуть меня как шлюху? Ведь для этого всё и затевалось, не так ли?
Я смотрела на него прямо, не мигая, вызывая его закончить то, что начал.
Он резко выпрямился, отшатнувшись от кровати, будто я его обожгла. Его лицо, секунду назад бывшее сосредоточенным, исказилось от внезапной, чистой ярости.
— Заткнись. Ты... — он провёл рукой по лицу, сметая с него остатки какого-то намёка на мягкость. — Ты не шлюха. Ты... Чёрт возьми...
Он отвернулся, его плечи были напряжены до дрожи.
— Выйди.
— Даже будучи шлюхой, вы меня не хотите... — я медленно поднялась с кровати, подбирая с пола свою одежду. — М-м-м, как это... Двулично с вашей стороны.
Я не смотрела на него, одеваясь с преувеличенной медлительностью, растягивая этот момент унижения — его или своего, я уже не могла понять.
— То приказываете, то прогоняете. Решите уже, босс, что вам нужно. А то ваша «шлюха» начинает путаться.
С этими словами я вышла из комнаты, оставив дверь открытой.
— Елена! — его голос прозвучал у меня за спиной, резко и властно.
Я услышала его быстрые шаги в коридоре. Я не обернулась и не остановилась, продолжая идти к своей комнате. Каждый мой шаг отмерял дистанцию, которую он сам создал.
— Елена, я сказал стой! — он схватил меня за руку выше локтя, его пальцы впились в кожу почти до боли.
Я резко дернула руку, но его хватка была как стальной капкан.
— Вы что, босс, передумали? — я повернулась к нему, и в моих глазах не было ничего, кроме ледяного вызова. — Решили, что шлюха всё-таки должна выполнять свои обязанности? Или, может, вам просто понравилось унижать меня, раз за разом?
— Ты не понимаешь...
— Что я не понимаю? — я попыталась высвободиться, но он лишь сильнее сжал пальцы. — Что вы сами не знаете, чего хотите? Это я поняла уже давно. Вы не хотите меня как женщину, но и не можете отпустить. Вы не хотите, чтобы я была шлюхой, но сами же назвали меня ею. Так кто здесь на самом деле не понимает, босс?
Он резко дёрнул меня к себе, и наше столкновение было грубым, лишённым какой-либо нежности. Его губы снова обрушились на мои, но это не был поцелуй. Попытка силой стереть мои слова, моё сопротивление, саму мою волю.
Я оставалась неподвижной, как камень. Мои губы были сомкнуты, тело напряжено в ожидании, а не в желании.
Он оторвался, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он смотрел на меня, и в его взгляде бушевала война — между яростью, фрустрацией.
— Ты доводишь меня до безумия, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло, почти с отчаянием.
— Как классно, — произнесла я, и мой голос прозвучал ледяно и ровно, контрастируя с его срывом. — Так вы всё-таки меня трахнете или как? Или просто будете продолжать этот цирк с поцелуями, которые больше похожи на наказание? Определитесь, босс. Моё время, даже как шлюхи, не должно тратиться впустую.
— Ты не шлюха, — его голос прозвучал тихо, но чётко, пробиваясь сквозь тяжёлую тишину между нами. — Я не хотел тебя так называть. Это вырвалось.
Он отступил на шаг, проводя рукой по лицу, словно стирая маску гнева.
— Ты доводишь меня до того, что я говорю вещи, которые не думаю. Делаю вещи, которые не хочу делать. Эта роль... «босса»... Она не срабатывает с тобой.
— Понятно, — я повернулась и пошла прочь по коридору. Мои шаги были быстрыми и чёткими, отмеряющими дистанцию.
— Елена, я понимаю, что тебе больно, — его голос звучал сзади, он шёл за мной, но не пытался меня остановить.
— Вы ничего не понимаете, — бросила я через плечо, не замедляя хода. — Вы понимаете только в цифрах, в расчётах и в том, как загнать человека в угол. Боль — это не цифра в отчёте, Фабио. Её нельзя проанализировать и положить в сейф.
Он шагнул вперёд и перегородил мне путь, упёршись плечом в косяк двери. Его лицо было напряжённым, в глазах — не злость, а какое-то недоумение, почти растерянность.
— Почему ты такая? — проговорил он. — Почему нельзя просто... — он запнулся, подбирая слова, — Принять то, что есть?
— Я приняла, босс.
— Хватит, — его голос дрогнул, в нём прозвучала не ярость, а усталая, почти отчаянная просьба. — Пожалуйста, хватит называть меня боссом.
— Я приняла всё это, — продолжила я. — И больше не злюсь. Ни на что. Всё просто есть. Вы — босс. Я — та, кто здесь находится. Всё остальное — просто шум.
Я обошла его, скользнув в узком промежутке между его телом и косяком двери, и зашла в свою комнату.
— Вы будете везде за мной ходить? — спросила я, не оборачиваясь, и взяла с кровати книгу, которую читала до всего этого.
— Нет, — его голос донёсся из коридора. — Просто смотрю, что ты делаешь.
Я открыла книгу на случайной странице и уставилась в неё, чувствуя его взгляд на своей спине. Он не входил, но его присутствие висело в воздухе у двери, тяжёлое и неотступное.
— Хочешь... — он сделал паузу, будто слова давались ему с трудом, — Мы можем съездить в твой город в Испании. К твоей бабушке.
Воздух выстрелил из моих лёгких. Книга выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол. Я смотрела на него, не веря, что ослышалась.
— Что?
— Я говорю, что если ты хочешь, то мы можем съездить в город твоей бабушки... Точнее, к тебе домой.
— Она... — голос сорвался, в горле встал ком. — Она наверняка думает, что я давно мертва.
— Нет, — он покачал головой, его взгляд был непривычно прямым. — Не думает.
— Откуда такая уверенность? — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Он помолчал, его пальцы сжали косяк двери.
— Ей писали от твоего лица письма. Все эти годы.
— Писали... — я прошептала это слово, ощущая, как почва уходит из-под ног. Вся ложь, всё одиночество этих лет вдруг обрело новый, чудовищный смысл. Кто-то все это время притворялся мной. Кто-то утешал её, пока я была заперта здесь.
— Да, — выдохнула я, и голос дрогнул. — Да, я хочу съездить.
— Съездим, — он коротко кивнул, его взгляд стал твёрдым и деловым, будто он уже составлял план в уме. — Но не сейчас. Нужно подготовить почву. Обезопасить ее и тебя.
— Хорошо, — согласилась я. Его мир не прощал неосторожности, но теперь у меня была цель. Ощутимая, реальная. Увидеть её. Убедиться, что она жива.
Он ещё секунду постоял в дверях, словно проверяя, не дрогну ли я, затем развернулся и ушёл, на этот раз оставив меня в одиночестве. Но комната уже не казалась такой пустой. Она была наполнена эхом его слов и дрожащей, хрупкой надеждой.
Прошло несколько часов.
Я спустилась к ужину и села за стол. Фабио уже ждал, его тарелка была ещё пуста.
— Тут холодно, — сказала я, снова поднимая эту тему. Я смотрела на него, ожидая не оправданий, а решения.
— Если хочешь, полетим в тёплую страну, — сказал он, его предложение прозвучало спокойно, как обсуждение деловых деталей. — Таиланд, Египет, Дубай, Мальдивы. Куда хочешь?
Он смотрел на меня, ожидая ответа, но в его взгляде не было прежнего раздражения. Была лишь практическая готовность устранить проблему, которую я обозначила.
— Таиланд, — сказала я. — Там клёвый массаж.
— Клёвый, — повторил он за мной, и в углу его рта дрогнула едва заметная тень улыбки.
— Да, клёвый, — подтвердила я, встречая его взгляд.
— Хорошо, хорошо, — он кивнул, его пальцы уже потянулись к телефону. — Попрошу, чтобы всё подготовили в Таиланде.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
— Спасибо, — повторила я тише, глядя на свои руки.
— Пожалуйста, — его ответ прозвучал так же тихо, и на секунду в комнате воцарилась тишина, наполненная чем-то новым, хрупким и незнакомым.
— Я пойду в баню, — сказала я. — Хочу побыть там... Попариться.
Он кивнул, не поднимая глаз от телефона, уже погружённый в организацию поездки.
Я вышла из столовой, направляясь к выходу. Воздух в доме всё ещё был прохладным, но теперь в нём витало ощущение движения, перемен. И баня казалась не убежищем, а местом, где можно было на время остаться наедине с этой новой, хрупкой надеждой.
Я сидела в бане до тех пор, пока кожа не стала густо-малиновой, а в ушах не зазвенело от жара. Потом, обернувшись в простыню, я быстро пересекла холодный двор и ворвалась в дом. Мурашки побежали по распаренному телу.
Я взяла с дивана тяжёлый шерстяной плед, завернулась в него с головой и устроилась в углу, поджав ноги. Тепло изнутри медленно смешивалось с теплом пледа, и впервые за этот день я почувствовала, как дрожь окончательно отпускает.
Фабио сел рядом на диван и взглянул на меня. Внезапно он дёрнул плечом.
— Ага! — я тут же ткнула в его сторону пальцем. — То есть всё-таки боссу тоже холодно!
— Нет, — он покачал головой, но губы его подрагивали. — Просто я сдерживаюсь, чтобы не посмеяться. Ты красная, как варёный рак.
— Очень смешно.
— Мне смешно.
— Вы прям юморист, я смотрю.
— Садись, — он похлопал себя по коленям. — Согреешь меня. Пора платить долг.
Я, фыркнув, забралась к нему на колени. Он тут же накрыл нас обоих пледом, его руки обвили мою талию, прижимая спиной к своей груди.
— Тепло, — выдохнул он, и его дыхание коснулось моей шеи.
— Ещё бы не тепло, — пробормотала я. — Я сидела в бане... Минут сорок, наверное.
— Ну да... — его голос прозвучал прямо у меня над ухом, расслабленный и немного насмешливый. — Теперь ты мой личный радиатор.
Я почувствовала, как его грудь мягко вздрогнула от сдержанного смеха. Он наклонился и потрогал пальцы моих ног.
— Твою мать, они ведь холодные, — затем его рука дотронулась до моих рук. — И руки тоже.
— Это нормально, у меня так всегда.
Его большие, тёплые ладони накрыли мои ледяные пальцы ног, принявшись их медленно и методично разминать.
— Помню, как мне одна девочка в детстве говорила, что у кого холодные руки, у того ледяное сердце, — прошептал он, его голос был приглушённым, будто воспоминание было давним и не совсем приятным.
— Руки у вас тёплые, — заметила я.
— А у тебя холодные, — парировал он, не прекращая массировать мои ноги. — Но я почему-то в этом совсем не уверен.
— Неуверенны в чём? — переспросила я, глядя на его руки, согревающие мои ноги. — В том, что мои руки холодные?
— Нет, — он покачал головой, его взгляд стал сосредоточенным, будто он изучал не мою кожу, а нечто под ней. — В том, что ледяное сердце.