Мята и краски
- -
- 100%
- +
Мы с Марком дружно расхохотались. Марк приобнял меня за плечи, окончательно расслабившись.
— Зато у Лерки отличная техника приземления в сугроб, — подмигнул он другу. — Главное — эффектно.
Весь оставшийся вечер мы провели в этой легкой, шумной болтовне. Мы смеялись над рассказами Серёги о том, как он пытался тормозить собой, чтобы Лера не улетела в ограждение, и строили планы на завтрашний день. Марк был удивительно веселым: он травил байки, подкалывал Серегу и ни разу не вспомнил про учебу или свои строгие графики.
++++
Второй и заключительный день на курорте начался с ослепительного солнца, которое, казалось, решило растопить остатки моей выдержки.
Мы снова были на склонах. Лерка, к всеобщему удивлению, наконец «поймала волну» и уже вполне уверенно обуздывала гору. Серёга, облегченно выдохнув, оставил её на моё попечение и умчался на черную трассу — доказывать горам, кто здесь главный.
Мы с Леркой медленно скользили по пологому участку, и наш разговор плавно перетек от техники катания к классической девичьей чепухе: от того, как мы будем выживать на защите дипломов, до туманного будущего.
— Слушай, Кир, — Лерка картинно закатила глаза, поправляя выбившуюся прядь, — я до сих пор в шоке от твоего Марка. Он из заносчивого индюка превратился в прекрасного лебедя за эти сорок восемь часов. Серьезно, в академии он меня порой просто пугал. Этот его напор, взгляд сканера. Я думала, он робот.
Я усмехнулась, провожая взглядом Марка, который закладывал идеальную дугу чуть ниже нас, ни на секунду не теряя меня из виду.
— Он просто серьезно относится к работе, — попыталась я защитить его, но Лера перебила меня.
— Ой, да ладно! Он словно одержим тобой, никого на пушечный выстрел не подпускает. Я только сейчас поняла: парень просто с ума сходит от ревности. Ты же видишь, как Андрей его постоянно подначивает в коридорах своими подкатами к тебе? Вот Марк и бесится, выстраивая вокруг тебя невидимую стену. Но тут, в горах, он наконец-то расслабился и стал... ну, нормальным мужчиной.
Слова Леры заставили меня задуматься. Одержим? Может быть. Но эта его «одержимость» сейчас грела меня сильнее, чем термобелье.
Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая вершины в розовое золото, мы вернулись в отель. Тело приятно ныло, а кожа горела от морозного ожога. Марк зашел в наш номер, закрыв дверь на защелку, и этот звук отозвался во мне внезапной дрожью. Его «кураторская» маска осталась где-то на заснеженных трассах.
Он подошел ко мне со спины, когда я стояла у панорамного окна, и обхватил мои плечи. Его ладони были горячими, почти обжигающими.
Он развернул меня к себе. В его глазах полыхало пламя, которое он так успешно подавлял в стенах академии.
Марк подхватил меня под бедра, усаживая на широкий подоконник. Его поцелуи были требовательными, жадными, лишенными всякого минимализма. Он изучал моё тело так же дотошно, как раньше мои курсовые, но теперь его интересовали совсем другие «ошибки». Мой дерзкий хаос встретился с его сдерживаемой страстью, и эта ночь обещала стать самым ярким финалом нашего короткого побега.
Мы забыли про ужин, про друзей в соседнем номере и про то, что завтра нам снова придется играть в «преподавателя и студентку». В полумраке комнаты, под тихий треск камина, мы растворялись друг в друге, доказывая, что настоящая свобода — это не горы, а возможность принадлежать тому, кто от тебя без ума.
Марк словно сорвался с цепей, которые сам же на себя надел в городе. Как только последняя деталь одежды коснулась пола, комната наполнилась тяжелым, сбитым дыханием.
Его руки, всегда такие сдержанные и аккуратные, теперь действовали с властью. Он жадно опустил меня на колени прямо на мягкий ковер перед панорамным окном. Его пальцы грубо зарылись в мои волосы, сжимая их у самых корней, заставляя меня запрокинуть голову. Когда он с силой вжимался в мой рот, я слышала его утробное, почти звериное рычание.— Моя... — хрипел он, срываясь на шепот. — Ты моя муза, Кира. Моя долгожданная, сводящая с ума муза.
В этом не было нежности — только одержимость. Он резко поднял меня, разворачивая спиной, и прижал к жесткому подлокотнику кожаного кресла. Холод кожи кресла контрастировал с его обжигающим телом. Марк входил сзади мощно и глубоко, вбивая меня в этот подлокотник, не оставляя пространства для вдоха.
Его хватка на моих бедрах была такой сильной, что я знала — завтра там останутся темные следы его пальцев. Это была грань между болью и запредельным удовольствием, где контроль Марка превращался в абсолютную доминацию. Иногда его напор становился настолько неистовым, что я едва сдерживала стон, готовый перейти в крик. Казалось, он хочет выжечь свое имя на моей подкорке, заставить забыть всё, кроме его ритма.
Когда я пыталась чуть ослабить его хватку, он на мгновение замирал, давая мне секунду передышки, лишь для того, чтобы в следующий миг обрушиться на меня с новой, еще более дикой энергией. Этот круговорот страсти и грубости затягивал нас, стирая границы времени.
Ближе к ночи, когда мои ноги начали подкашиваться и сил стоять больше не осталось, он подхватил меня и буквально швырнул на кровать. Нависнув сверху всей своей мощью, Марк смотрел мне в глаза с пугающей прямотой — в этом взгляде был весь его контроль и вся его жажда обладания. Он продолжал входить в меня снова и снова, заставляя выгибаться навстречу, пока его собственное тело не содрогнулось в финальной вспышке, а тяжелые капли пота не оросили мою кожу.
Мы лежали в темноте, тяжело дыша, и в этой тишине я понимала: тот Марк, который завтра снова наденет строгий костюм в академии, теперь навсегда связан со мной этой запретной, темной стороной своей души.
Дима
Весь этот мир боев, потных раздевалок и глухих ударов в челюсть начал меня душить. Клуб стал похож на клетку, из которой я вырвался сюда, в горы, чтобы просто перестать слышать звон в ушах.
Я здесь неделю, и схема была идеальной: утренний склон, обжигающий кофе, сон и редкие звонки пацанам по поводу нового подпольного зала. Всё чётко, всё по плану.
Проблема была только одна — в голове. Стоило любой девчонке в баре начать строить мне глазки, как внутри что-то щелкало. Вместо улыбки передо мной всплывало лицо Киры. Какой-то тупой сбой в системе, будто мне пробили голову сильнее обычного, и там всё застряло — ни вперед, ни назад. Наваждение, которое не вытравить ни алкоголем, ни скоростью.
Сегодня склон был жестким. Я летел вниз, пытаясь выжать из лыж максимум, пока прямо перед носом не разверзлась гребаная яма. Вариантов не было — я резко вильнул в сторону и влетел в неё. Она даже не смотрела на трассу, вся в своем розовом мире, любуясь своим парнем, который маячил впереди.
Мы кувыркались по снегу метров сто, пока я не придавил её своим весом, пытаясь затормозить этот безумный полет.
— Эй, ты как? Живая?! — выдохнул я, пытаясь стряхнуть снег с визора.
— Нормально, — ее голос прорезал морозный воздух, и меня будто током ударило.
Этот голос.
Я узнаю его из тысячи, даже если на ней будет скафандр. Кира.
Сердце, которое я пытался заморозить всю неделю, пропустило мощный хук справа. Она смотрела на меня сквозь маску, поправляла экипировку, но в её глазах не было ни капли узнавания. Мой шлем и броня скрыли меня надежней любого алиби. И, черт возьми, как же это было обидно.
В нескольких метрах от нас затормозил «он». Тот самый, ради которого она сейчас здесь, а не со мной. Идеальный, правильный, заботливый.
«Сваливай, Дима. Уходи, пока можешь», — орало подсознание. Нужно было просто встать, буркнуть извинения и исчезнуть в тумане склона, чтобы не бередить старую рану. Но было поздно. Рана не просто ныла — она уже начала кровоточить, заливая всё внутри горькой правдой: я никуда от неё не убежал.
Я молча поднялся, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которую я так старательно прятал в клубе. Она смотрела на меня, как на обычного туриста-неудачника.
— Прости, — хрипло бросил я, намеренно меняя интонацию.
Пора уходить. Пока я не сделал что-то, о чем пожалею.
++++
Стрелки часов в холле отеля неумолимо отсчитывали последние минуты нашего пребывания. Срок аренды истек, и вежливые, но холодные улыбки администраторов становились всё более настойчивыми — нам здесь были больше не рады.
А Марк Марк просто исчез. Экран моего телефона оставался темным и мертвым, ни одного сообщения, ни одного пропущенного.
Тихая паника внутри начала сменяться глухим раздражением. Не в силах больше выносить сочувственные взгляды персонала, я стиснула зубы и сама вцепилась в наши тяжеленные баулы. Вес сумок был почти неподъемным, лямка рюкзака с остервенением впилась в плечо, заставляя мышцы ныть от напряжения.
«Где тебя черти носят, когда ты так нужен?» — зло прошипела я про себя, вытаскивая багаж на крыльцо.
Лера и Серега уже ждали в своем внедорожнике. Из выхлопной трубы валил густой пар — они прогревали мотор, готовые к долгому пути домой. Я же осталась стоять на пронизывающем ветру у запертого автомобиля Марка.
Холод быстро пробрался под одежду, обволакивая кожу ледяными тисками. Вокруг сгущались сумерки. Величественные горы, которые еще утром казались сказочными, теперь превратились в зловещие черные зубья, впивающиеся в свинцовое небо. Тяжелая серая хмарь опустилась на перевал, скрывая последние крупицы света.
Дверь соседней машины хлопнула — Серега, не в силах больше смотреть на мои мучения, решительно направился ко мне. Без лишних слов он вырвал сумки из моих онемевших пальцев.
— Давай, Кира, хватит из себя героиню строить, — проворчал он, закидывая мой багаж в свой багажник. — Живо в салон, пока окончательно не превратилась в ледышку.
Он практически силой открыл заднюю дверь и подтолкнул меня внутрь. В машине пахло кофе и теплом, но на душе у меня было так же беспросветно и холодно, как в тех тенях, что заполнили ущелье.
Час тянулся мучительно долго, превращаясь в бесконечную пытку ожиданием. Я прижалась лбом к холодному стеклу, не отрывая взгляда от автоматических дверей отеля. Каждый раз, когда они разъезжались, сердце испуганно ёкало, но внутри раз за разом оказывались чужие люди. Ледяной ком обиды, смешанной с нарастающей тревогой, разрастался в груди, мешая дышать.
Наконец, знакомая фигура буквально вылетела на крыльцо. Я вздрогнула: Марк был без куртки, в одном свитере, несмотря на кусачий мороз. Его волосы были взлохмачены, словно он только что выбрался из потасовки, а движения казались рваными и нервными. Он не шел — он почти бежал к машине.
Лихорадочно постучав в окно со стороны водителя, он дождался, пока Серёга опустит стекло, и заговорил — быстро, захлебываясь словами, едва переводя дух:
— Серёж, план меняется. Вези их в город. Я остаюсь здесь до завтра.
— Ты с ума сошел? — Серёга опешил, его руки крепче сжали руль. — Марк, мы договаривались идти колонной. На перевале уже темень, туман ложится. Что за бред?
— Я встретил знакомого, — выпалил Марк, и я заметила, как судорожно сжались его кулаки.Он стоял так близко, что я могла бы коснуться его плеча, протянув руку, но он ни разу не повернул головы в мою сторону. Словно меня — его женщины, с которой он делил постель и планы на будущее — здесь просто не существовало.
— Мы вместе учились в Европе, — продолжал он, глядя куда-то сквозь Серёгу. — Это дело всей жизни, понимаешь? Нам нужно обсудить пару критических деталей, завтра он уже улетает в Штаты. Другого шанса не будет. Всё, не спорь, просто езжайте!
Марк развернулся и почти бегом бросился обратно к дверям отеля, словно за ним гнались все демоны преисподней. Он скрылся за стеклянным фасадом так стремительно, что я не успела даже выдохнуть его имя.
Он не подошел.
Не коснулся моей руки, не заглянул в глаза в поисках прощения, не подарил даже мимолетного, сухого поцелуя на прощание. Никаких «извини» или «я скоро буду».
Воздух в салоне внезапно стал слишком плотным, давящим. В этот момент я физически ощутила, как меня, словно надоевшую вещь, просто оставили на обочине, передав из рук в руки за ненадобностью. Чужая машина, чужое тепло, и я — лишний груз в чужом маршруте.
— Кир ты в порядке? — голос Леры прозвучал откуда-то издалека. Она обернувшись, осторожно, почти невесомо накрыла мою ладонь своей, но я не шелохнулась. Я продолжала смотреть в ту точку на пустой, залитой холодным светом парковке, где только что стоял человек, которого я начала считать своим миром.
глава 16 «Вдребезги»
Всю дорогу до города в салоне висела тяжелая, почти осязаемая тишина, которую нарушало только прерывистое ворчание Серёги. Он вцепился в руль так, что побелели костяшки, и постоянно бубнил что-то себе под нос. Я сидела, откинув голову на сиденье, и из обрывков его фраз до меня долетало лишь: «...опять то же самое», «вечно он всё портит» и «он сам себе этого не простит».
Мне было плевать. Внутри всё выгорело дотла, оставив лишь пепел и глухую, ноющую пустоту. Я не стала лезть в его излияния — мне самой было настолько паршиво, что любое лишнее слово казалось острым осколком стекла в горле.
Дом встретил меня тишиной и запахом застоявшегося воздуха. Было уже глубокое, серое предрассветное утро, когда за Серёгой закрылась дверь. Только тогда, оказавшись в безопасности четырех стен, я позволила себе сломаться. Слезы хлынули сами собой — злые, горячие, обжигающие щеки.
Обида душила. Как можно было вот так просто оставить меня? Уйти, даже не обернувшись, не бросив короткого «пока», не коснувшись губами лба? Что это за дела такие, «вопросы жизни и смерти», которые важнее элементарного уважения? И что это за «друг», из-за которого он вылетает из отеля как ошпаренный, забыв, что у него вообще-то есть девушка?
— Козёл... — прошипела я в пустоту темной прихожей, вытирая лицо тыльной стороной ладони.
Я вспомнила его дерганый взгляд и то, как он избегал моих глаз. Страх? Ложь? Сейчас мне было всё равно. Гнев начал медленно вытеснять боль, заполняя вены ледяной решимостью.
— Ну погоди у меня, Марк... — я со злостью скинула куртку прямо на пол. — Я тебе устрою «сладкую» жизнь в академии. Ты еще пожалеешь, что не нашел пяти секунд, чтобы просто подойти ко мне.
++++
Первый экзамен после праздников всегда был испытанием, но сегодня я превратила его в акт возмездия. Я знала, как сильно Марк дорожит своим статусом и как его бесит любой намек на нарушение дресс-кода.
«Ты должна выглядеть элегантно, Кира», — поучал он меня раньше. Что ж, сегодня я буду выглядеть как его худший кошмар.
Я стояла перед дверью аудитории, поправляя ярко-красное платье, которое облегало фигуру как вторая кожа. Глубокое декольте и неприлично короткий подол кричали о вызове. На голове — каскад дерзких, упругих кудрей, а на лице — макияж, который балансировал на грани дозволенного: густые черные стрелки и кроваво-алая помада.
Дождавшись, когда звонок смолкнет, и в коридоре воцарится тишина, я выждала еще пять минут. Это было финальным штрихом. Распахнув дверь, я вошла в аудиторию. Каблуки сапог отбивали по паркету уверенный, властный ритм. Десятки голов повернулись в мою сторону, но я смотрела только на него. Марк сидел за преподавательским столом, проверяя списки, и когда он поднял голову, я почти физически ощутила, как по аудитории пробежал электрический разряд.
Я прошла мимо него, обдав облаком своего самого дорогого парфюма. Ни взгляда, ни кивка. Я просто гордо прошествовала к своей парте, ловя на себе его ошеломленный, темнеющий от ярости взгляд.
Марк замер, и ручка в его пальцах с хрустом переломилась пополам. Я видела, как на его шее вздулась вена, а желваки на лице заходили ходуном. Он всегда гордился своей выдержкой, но сейчас его хваленое самообладание трещало по швам. Его взгляд, тяжелый и обжигающий, буквально впился в мою спину, когда я по-хозяйски расположилась на своем месте, закинув ногу на ногу так, что подол платья задрался еще выше.
— Ардова, — его голос прозвучал низко, с хриплыми нотками, которые он безуспешно пытался скрыть за официальным тоном. — Вы опоздали. И ваш внешний вид он едва ли соответствует правилам нашего заведения.
Он медленно поднялся, опираясь ладонями о стол. В аудитории стало так тихо, что было слышно, как падает снег за окном. Студенты затаили дыхание, переводя взгляд с разъяренного Марка на меня, сидящую с видом королевы.
— Правила созданы для тех, кому нечего заявить миру, Марк Владимирович, — я ослепительно улыбнулась, медленно облизнув накрашенные губы, заметив, как его зрачки расширились до предела. — А я здесь, чтобы сдать экзамен.
Аудитория погрузилась в томительную, напряженную тишину, нарушаемую лишь шуршанием графита по бумаге и мерным тиканьем настенных часов. Задание было сложным: построение сложной анатомической фигуры, требующее предельной концентрации.
Но концентрация — это последнее, о чем я думала в тот момент. Марк, облаченный в безупречно отутюженную белую рубашку с закатанными по локоть рукавами, медленно мерил шагами пространство между рядами. Каждый раз, когда он проходил мимо моей парты, я кожей чувствовала исходящий от него жар и аромат парфюма, смешанный с запахом типографской краски. Он не смотрел на меня, но я знала — он видит каждое мое движение.
— Андрей, — шепнула я, слегка подавшись вперед и коснувшись плечом соседа по парте, который по какой то причине поменялся с Костиком. Мои кудри скользнули по его руке, и парень заметно вздрогнул. — Выручай. Я, кажется, в этом безумном красном угаре забыла дома даже ластик.
Андрей, который и без того весь час бросал на меня восторженные взгляды, расплылся в улыбке. Для него это было не просто просьбой — это был шанс прикоснуться к запретному плоду.
— Конечно, Кир. Бери, сколько нужно, — он протянул мне стиралку, задержав пальцы на моей ладони чуть дольше.
Я специально громко рассмеялась, игриво поправив вырез платья, и принялась с преувеличенным усердием стирать лишнюю линию на наброске. Через десять минут сцена повторилась. Потом еще раз. Андрей уже откровенно забросил свой рисунок, любуясь тем, как я склоняюсь над столом, демонстрируя изгибы спины.
Краем глаза я видела, как Марк замер в конце аудитории. Его пальцы, сжимавшие планшет для оценок, побелели. Он выглядел как хищник, наблюдающий за тем, как на его территорию забрел наглый щенок.
Когда я в четвертый раз потянулась к Андрею, приглушенно воркуя слова благодарности, терпение Марка лопнуло. Его шаги по аудитории прозвучали как раскаты грома.Он вырос надо мной внезапно, заслонив собой свет ламп. Я даже не успела поднять голову, как воздух содрогнулся от резкого удара.
— Пользуйтесь своим, Кира! — прорычал он.
С оглушительным грохотом он опустил на мою парту собственный ластик — увесистый, профессиональный, еще теплый от его ладони. Удар был такой силы, что карандаши на моем столе подпрыгнули, а Андрей испуганно вжался в стул.
Марк навис над столом, упираясь руками в столешницу и практически прижимая меня к спинке стула. В его глазах, потемнели, в них полыхала неприкрытая ярость вперемешку с безумным, болезненным желанием. Он дышал тяжело и часто, а его лицо находилось всего в паре сантиметров от моего.
— И не отвлекайте других студентов своими нуждами, — добавил он тише, так, что услышала только я. В этом шепоте было столько угрозы и скрытой страсти, что у меня по спине пробежали мурашки.
Я медленно подняла взгляд, и наши глаза встретились. Между нами буквально затрещало статическое электричество. В аудитории стало так тихо, что я слышала, как бешено колотится его сердце — или это было моё?
— Спасибо, Марк Владимирович, — пропела я, намеренно растягивая его имя. — У вас такой... внушительный инструмент. Надеюсь, он справится с моими ошибками.
Я видела, как его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заходили желваки. Моя дерзость была пощечиной, на которую он не мог ответить при всех. Он навис еще ниже, так что я почувствовала кожей жар его тела.
— Сосредоточьтесь на задании, Кира, — выдохнул он мне прямо в губы. — Иначе мне придется аннулировать вашу работу за нарушение дисциплины.
Он резко выпрямился и быстрым шагом вернулся к своему столу, но я заметила, что его руки слегка подрагивали, когда он открывал журнал.
Весь оставшийся час он не сводил с меня глаз. Это был уже не взгляд преподавателя, а взгляд мужчины, который считает минуты до того момента, когда за последним студентом закроется дверь.
Когда прозвенел звонок, аудитория мгновенно ожила. Студенты начали шумно собираться. Я не спешила. Медленно, смакуя каждое движение, я убирала карандаши в пенал. Андрей попытался что-то сказать, но я лишь одарила его мимолетной улыбкой, от которой он окончательно потерял дар речи, и он поспешил уйти под тяжелым, обещающим расправу взглядом Марка.
Наконец, мы остались одни. Тишина в аудитории стала другой — густой, интимной и опасной. Марк медленно подошел к двери и провернул ключ в замке. Щелчок эхом отозвался в моих висках.
— А теперь, — он начал медленно снимать галстук, наматывая его на кулак и сокращая расстояние между нами, — расскажи мне, Кира, что это был за спектакль с Андреем? И кто научил тебя так красить губы?
Он остановился в шаге от меня, и его взгляд упал на мой красный подол.
— Ты ведь знала, что я сделаю, если ты придешь в этом платье, — его голос стал совсем низким, вибрирующим. — Ты этого хотела?
Я вскинула подбородок, глядя сквозь него, словно на пустом месте стоял неодушевленный предмет. Медленно, с подчеркнутым безразличием, я застегнула пенал. Его присутствие, его расслабленный галстук и этот хищный тон — всё это должно было меня пугать или возбуждать, но внутри всё еще тлел холодный пепел того вечера на парковке.
— О чем вы, Марк Владимирович? — мой голос был сухим и официальным, как справка из деканата. — Я просто сдала работу. Если у вас нет претензий к штриховке, я пойду.
Я начала обходить его, намеренно задев бедром край стола, но не его самого. Марк перехватил меня за локоть. Его пальцы были как раскаленные тиски.
— Не паясничай, Кира. Ты весь экзамен крутилась перед этим идиотом. Ты специально надела это платье, зная, как оно на меня действует.
Я медленно опустила взгляд на его руку, сжимавшую мое предплечье, а затем снова посмотрела ему в лицо. В моих глазах не было ни капли прежнего обожания — только ледяная пустота.
— Ваше самолюбие не знает границ, — я чуть наклонила голову набок, и плотная кудря скользнула по плечу. — Неужели вы думаете, что я выбирала наряд ради вас? После того как меня бросили на морозе без единого слова, вы для меня — просто преподаватель, который вовремя не сдал счета за отель.
Он вздрогнул, будто я его ударила. Хватка на руке ослабла, и я тут же вырвалась.
— Кира, подожди... То, что произошло в горах... я должен был...
— Мне плевать, что вы были должны, — отрезала я, уже подходя к двери. — Вы даже не сказали «прощай». Так что не ждите, что я скажу вам «привет» вне этих стен.
Я демонстративно достала зеркальце, подправила и без того идеальную помаду, даже не глядя в его сторону, хотя чувствовала, как его взгляд буквально прожигает во мне дыру. Он стоял посреди аудитории, униженный моим полным равнодушием, и я видела в отражении, как он судорожно сглатывает, не в силах отвести глаз от моих ног.
Марк рванул ворот рубашки так, что одна пуговица с мясом отлетела на пол. Его самообладание окончательно превратилось в руины. Он сделал широкий шаг, преграждая мне путь к выходу, и тяжело уперся руками в дверь по обе стороны от моей головы.
— Кира, черт возьми, послушай меня! — прорычал он, и в его голосе смешались ярость и отчаяние. — Это было срочное дело. Я не мог иначе. Тот человек... это был вопрос карьеры, будущего, всего, над чем я работал годами! Я не мог просто развернуться и уйти.
Я посмотрела на него снизу вверх, но в моем взгляде не было ни тени сочувствия. Я видела, как он сходит с ума от моего спокойствия, как его бесит, что я больше не таю в его руках.
— Будущее? — я ядовито усмехнулась, очертив взглядом его напряженное лицо. — Твое будущее было так важно, что ты даже не вспомнил о моем настоящем? О том, что я стояла на гребаном морозе, пока небо становилось черным? Что я сама тащила эти тяжеленные сумки, которые ты же, Марк, заставил меня набить горой вещей «на всякий случай»?
— Я был на взводе, я не подумал о сумках... — начал он, но я перебила его, впечатав ладонь в его грудь.
— Ты бездушный. Вот и всё объяснение, — мой голос звенел от накопившейся горечи. — Меня тошнит от твоего двойного мира. Здесь ты — холодный, неприступный «Марк Владимирович», который карает за опоздания. В постели ты нежный и клянешься в любви. А на парковке в горах ты просто трус, который сбегает, не удосужившись сказать «прощай». У тебя всё через задницу, Марк. Ты меняешь маски быстрее, чем я успеваю к ним привыкнуть.