Мята и краски

Глава 18 «Вне зоны доступа»

Марк

Прошел месяц — бесконечные тридцать дней, которые вымотали меня сильнее, чем самый тяжелый двенадцатираундовый бой. Я сидел в пустой аудитории Академии, тупо уставившись в расписание на стене, но буквы расплывались, складываясь в одно и то же имя.

Кира методично уничтожала меня своим молчанием. Она игнорировала каждое мое сообщение, а я, как последний пацан, продолжал заваливать её мессенджер текстами, которые из яростных и требовательных давно превратились в почти умоляющие. Я, человек, который привык брать всё, что захочет, теперь просто ждал, когда на экране высветится заветное «печатает...». Но экран оставался мертвым, как и всё внутри меня в этот чертов месяц.

Я трижды за эти сутки приезжал к её дому. Стоял под окнами, до одури жал на кнопку звонка, но мне никто не открывал. Гробовая тишина. Я даже подкараулить её нигдене смог, потому что, к своему стыду, понял — я понятия не имею, куда она исчезает, когда не рисует и не спит. В тату-салоне, куда я завалился в полном отчаянии, мне лишь сухо бросили:

«Кира взяла отпуск. Мы только за, девчонка два года без отдыха пахала».

Бог знает, где она теперь шляется и с кем делит постель. В ту ночь всё пошло к черту только из-за того цепного пса за стойкой — этот ублюдок встал у меня на пути, не дав догнать её и вправить мозги. С того самого момента она словно сквозь землю провалилась. Я не видел её ни в городе, ни в универе — нигде. Обидно признавать, но, кажется, она действительно решила, что может просто так взять и исчезнуть из моей жизни после всего, что было.

Я сам всё запорол. Просчитался, не продумал ходы, хотя был уверен в ней, как в самом себе. Я был чертовски уверен, что Кира проглотит любую мою ложь, поверит в очередную сказку и будет покорно ждать меня дома, как и всегда. Но я не учел фактор Элизы.

Я встретил свою первую музу на горнолыжном курорте, буквально за час до отъезда. Это было как удар под дых. Забытые чувства вспыхнули с новой силой, стоило ей затащить меня в женскую уборную. Она действовала агрессивно, почти одержимо, стоя предо мной на коленях и буквально высасывая из меня душу. Она умоляла меня вернуться, твердила, что не может без меня, и клялась, что прощает всё, что случилось тогда, в Европе.

Да, она уже не та идеальная красавица, которой я её помнил. Шрамы на лице — вечное напоминание о моем срыве. Но ведь это моих рук дело. Это я её сломал, я её «перекроил», и эта вина жгла меня изнутри. Я чувствовал, что просто обязан снова сделать её своей музой, обязан забрать её обратно в свой мир, чего бы мне это ни стоило.

А потом пришло это сообщение. Совсем не вовремя. Моя «малышка» Кира была обижена, грозилась порвать со мной, и я, кипя от бешенства, сорвался в подпольный клуб — мне нужно было выместить ярость, сломать какому-нибудь ублюдку челюсть. Но, проезжая мимо её дома, я не выдержал. Залетел к ней в том диком, невменяемом состоянии, и она приняла меня. Я думал, что всё уладил, но уведомление от Элизы едва не пустило всё под откос. Кира вела себя как обычно, и я был уверен: она ничего не заметила. Это меня расслабило.

«Вернусь к одиннадцати, и она снова будет ждать меня в постели», — самонадеянно решил я.

Мне нужно было вправить мозги Элизе, объяснить ей, что мне нужен план и время, чтобы она обжилась в городе. Но эта муза была слишком породистой, слишком хорошо изучила мои слабости. В отличие от строптивой Киры, Элиза была приручена — она знала каждое моё требование и подчинялась беспрекословно. И она захотела меня здесь и сейчас, демонстрируя свою преданность самым откровенным способом.

Я был готов разложить её прямо там. Запах ванили, исходящий от её кожи, дурманил голову, воскрешая в памяти старые, запретные картинки наших встреч. В этот момент я пришел к простому выводу: зачем выбирать? Две музы в моей коллекции — это куда статуснее и интереснее, чем одна.

Попытка связаться с её подругой, этой вездесущей Лерой, тоже обернулась полным фиаско. Я надеялся, что она хотя бы из чувства женской солидарности или элементарного страха перед куратором выдаст местонахождение Киры, но Валерия была сделана из другого теста.

— Марк Владимирович, что за напор? — её голос в трубке сочился притворным удивлением, за которым скрывалась откровенная издевка. — Вы её куратор или мамочка? Девушка официально на больничном. Лежит, выздоравливает, пьет чай с малиной. Выйдет — справку принесет, печатью заверенную. Всё по регламенту.

Я почувствовал, как зубы скрежещут друг о друга.

—Лера, послушай меня, — я понизил голос до вкрадчивого, опасного баритона, отбрасывая в сторону роль преподавателя. — Я сейчас говорю не как куратор. И мне плевать на справки. Я мужчина, который должен знать, что с моей девушкой всё в порядке. Просто скажи, где она.

В трубке повисла короткая, тяжелая тишина. Я почти слышал, как Лера на том конце провода взвешивает все «за» и «против», подбирая слова, чтобы ударить побольнее.

— Марк, — наконец выдохнула она, и то, что она впервые опустила отчество, прозвучало как финальный приговор. — При всем моем к вам безграничном уважении... и к вашему высокому искусству... катитесь-ка вы нахрен.

Короткие гудки ударили по ушам, как пощечина. Я замер, глядя на экран погасшего телефона.«Катитесь нахрен». Четко, ясно и по делу. Это была не просто грубость подруги — это был транслятор мыслей самой Киры. Она не хотела, чтобы я её находил. Она забаррикадировалась в своем коконе из боли и обиды, а Лера выставила вокруг неё колючую проволоку.

«Аполлон» — и по совместительству парень Валерии и мой знакомый, — Сергей, — оказался моим единственным билетом в этот закрытый мир. Мы дружили со второго курса, и, несмотря на всю его внешнюю легкомысленность, в мужской солидарности ему нельзя было отказать. Когда он перезвонил, его голос звучал непривычно серьезно.

— Марк, дело дрянь, — выдохнул он в трубку. — Явно удача сегодня не на твоей стороне, брат.

Я сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул.

— Ближе к делу. Где она?

— Где она — не скажу, Лера мне голову откусит и в одно место вставит. Но посмотри, что мне скинула Лерка час назад. Лови сообщение.

Телефон пискнул, уведомляя о входящем фото. Я открыл файл, и у меня внутри всё просто рухнуло в бездну. На экране был полнейший хаос. Квартира Киры, которую я помнил уютной, благодаря мне, теперь напоминала место взрыва.

Все её работы, каждый набросок, каждая скульптура, над которой она дрожала — всё было разломано в щепки и крошку. Банки с краской были швырнуты в стены, оставляя после себякроваво-красные и угольно-черные кляксы. На обоях отчетливо отпечатались следы её гипсовых фигур, которые она с какой-то яростной силой разбивала о стены. Словно она пыталась уничтожить не просто искусство, а саму память о том, кем она была всё это время.

— Она всё разрушила, Марк, — негромко добавил Серёга. — Сама. Лерка говорит, у неё случился нервный срыв. Она больше не рисует. Она вообще больше ничего не делает. Просто... исчезла.

Я смотрел на это пепелище её души на экране телефона, и меня накрыла волна такой вины, от которой перехватило горло. Это сделал я. Она разбила свои работы, потому что в каждой из них видела меня.

— Где она, — прорычал я, чувствуя, как в глазах темнеет. — Говори адрес, или я найду тебя и вытрясу из тебя душу, дружба нам не поможет.

На заднем плане послышался приглушенный голос Серёги, который явно пытался утихомирить свою фурию, но Валерия уже перехватила трубку. Её голос сочился таким ядом, что я почти физически почувствовал его вкус.

— Марк Владимирович, вы тупой до жути, — отчеканила она, не заботясь о субординации. — Оставьте её в покое. Как только ей станет лучше, она сама появится. Но на возобновление чего-либо даже не рассчитывайте. А будете преследовать, там и останетесь.

— Где «там»? — прорычал я, чувствуя, как терпение лопается с треском.

— Где-где... на вершине своего эха и раздутого эго! — выплюнула она и сбросила вызов.

Я замер, до хруста сжимая в руке телефон. Она что, серьезно предлагает мне просто сидеть и ждать? Пока я буду перебирать бесполезные бумажки в кабинете, Кира там, за запертыми дверями, будет по кусочкам выжигать саму себя изнутри?

— Твою мать! — я сорвался, с силой обрушив кулак на стол, так что канцелярская мелочь подпрыгнула.

— Браво, Левицкий, просто браво, — прохрипел я, запрокинув голову и глядя в пустой потолок, словно пытаясь найти там ответы. — Великий куратор, ценитель прекрасного, тонкая, черт бы её побрал, натура... Идиот. Как можно было так по-крупному просчитаться и в один миг превратить всё в руины?

Но, видит Бог, я слишком глубоко подсел на неё. Кира стала для меня чем-то вроде зависимости, привычкой, которая въелась под кожу. И как бы сильно я ни накосячил, отпускать её я не собираюсь. Если она думает, что это конец нашего пути, значит, она совсем меня не знает.

++++

Еще одна неделя превратилась в бесконечный цикл из мела, пыли и гнетущего ожидания. Кира так и не появилась. Парта в самом центре аудитории, которую она обычно занимала, зияла пустотой, словно выбитый зуб. Каждый раз, когда мой взгляд натыкался на это свободное место, внутри все болезненно сжималось.

Но настоящей стеной стала Валерия. Она приходила, молча ставила планшет, выполняла задание с какой-то механической точностью и так же молча уходила. Все мои попытки поймать ее в коридоре заканчивались одинаково: она просто отмахивалась от меня, как от назойливой мухи.

— Лера, нам нужно... — начинал я, преграждая ей путь.

— Марк Владимирович, я не хочу ничего знать, ничего слышать и уж точно ничего вам говорить, — обрывала она на полуслове и буквально убегала, стуча каблуками по паркету.

На индивидуальных занятиях по диплому ситуация была еще хуже. Она сидела напротив меня, холодная и колючая.

— Валерия, как состояние Киры? Она выйдет?

— Отвалите от меня, — бросила она однажды, даже не подняв глаз от чертежа. — Я сюда учиться пришла, а не ваши жизненные драмы выслушивать. Спрашивайте по теме композиции или не тратьте мое время.

++++

Середина весны шла своим чередом, пока это утро не выбило из меня дух резким ударом под дых. Я только припарковался у Академии, когда прямо перед моим носом, взвизгнув резиной, затормозила чужая тачка. Из пассажирской двери выпорхнула Кира, и я чуть не выронил ключи от неожиданности.

Она выглядела ослепительно, черт бы её побрал. Никаких привычных бесформенных шмоток или закрытых пучков — только дерзкое короткое платье под расстегнутым плащом и такая уверенность в глазах, от которой за версту веяло угрозой. Но настоящая ярость накрыла меня, когда из-за руля вышел он. Сначала я не узнал этого лощеного типа, но память тут же выплюнула кадр из «Элизиума»: тот самый бармен. Тот ублюдок, который преградил мне путь в ту ночь.

Этот парень, вообще не считаясь с толпой студентов вокруг, по-хозяйски сгреб её за талию и впился в её губы поцелуем прямо на глазах у всей Академии. Я до хруста сжал кулак, чувствуя, как ключи впиваются в ладонь. Кира не просто не отстранилась — она ответила ему, мягко улыбнулась и что-то интимно шепнула на ухо, прежде чем скрыться в здании.

В аудиторию я зашел, едва сдерживая желание что-нибудь разнести. Кира сидела на своем месте и абсолютно спокойно болтала с Лерой, будто и не было того ада, предательства и разгромленной квартиры.

Картинка мира рушилась. Какой-то бармен на старой тачке теперь крутит моей музой. Я до боли зажмурился, пытаясь выкинуть из головы мысли о том, чем они занимаются, когда за ними закрывается дверь.

Я медленно пробежал глазами по списку посещаемости, стараясь сохранять лицо, но на фамилии «Ардова» мой палец непроизвольно дрогнул. Я поднял взгляд. Она сидела, небрежно откинувшись на спинку стула, и в её облике появилось что-то новое, дерзкое. На ключице теперь красовалась тонкая вязь новой татуировки, уходящая под край платья, а в крыле носа хищно поблескивало маленькое кольцо. Бунтарство, вызванное болью, расцвело на ней пышным цветом, и, черт возьми, ей это безумно шло. Она выглядела как падший ангел, который наконец-то научился летать в аду.

Раздав группе задания и зачитав текущие баллы, я намеренно сделал паузу.

— Кира Ардова, — я произнес это имя так сухо и официально, что сам почувствовал, как голос заскрипел на зубах. — У вас катастрофически много прогулов и целая гора несданных работ.

Я выдержал паузу, пытаясь поймать её взгляд, заставить её снова почувствовать мою власть, мою значимость в её жизни.

— В сложившейся ситуации я просто не имею права допускать вас к летним зачетам, не говоря уже об экзаменах. Вы идете на отчисление.

Я ждал, что она дрогнет, что в её глазах появится тот привычный страх потерять всё, но внутри меня всё равно полыхала ярость от воспоминания о том поцелуе на парковке. Это была моя месть — холодная, оформленная в академические рамки, но от этого не менее жестокая.

В аудитории воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком. Студенты затаили дыхание, предвкушая развязку, но Кира лишь равнодушно пожала плечами, даже не поменявшись в лице.

— У меня всё сдано, Марк Владимирович, — спокойно, почти лениво бросила она.

Она поднялась с места, и хищный стук её высоких ботфортов, облегающих бедра, эхом ударил по моим нервам. Кира процокала к моему столу с грацией уверенной в себе пантеры. Легкий щелчок — и перед моим носом лег бланк с оценками.

— Я закрыла все хвосты дистанционно, через другого преподавателя из комиссии. Устав Академии это позволяет в исключительных случаях, — она смерила меня взглядом, в котором не было ничего, кроме арктического льда. — Кафедра вошла в положение из-за моего «плохого самочувствия».

У меня в глазах потемнело от ярости. Ровный ряд подписей, идеальный список дисциплин, и везде — «отлично». Она вычеркнула меня из этой цепочки. Сделала всё, чтобы не дать мне ни единого шанса на лишнюю минуту общения.

— Я не видел ваших работ, Ардова, — я подался вперед, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Как ваш куратор, я обязан лично дать оценку. Где они? Я хочу их видеть.

— Конечно, Марк Владимирович, — она прищурилась, и в глубине её зрачков вспыхнула искра триумфа. — Поищите их там, куда обычно отправляете труды всех остальных в архиве или где вы там их хороните. Всё сдано в срок.

Она резко развернулась на каблуках и, не дожидаясь моего ответа, ушла на место. Сев за парту, Кира привычным движением собрала тяжелые распущенные волосы, скрутила их в узел и закрепила обычным карандашом. Раньше этот жест казался мне верхом нежности, а сейчас он выглядел как опущенное забрало шлема. Она закрылась. И я остался по ту сторону стены.

++++

Эти полтора часа стали для меня персональным кругом ада, где каждый удар секундной стрелки отдавался болью в висках. Я сидел за кафедрой, делая вид, что проверяю чьи-то жалкие наброски, но на самом деле я едва сдерживался, чтобы не сорваться. Мне хотелось вскочить, вышвырнуть из этой аудитории всех до единого, запереть дверь на все замки и прижать её к этому столу.

Я хотел брать её здесь, среди запахов краски и гипса, впиваться в её губы, пока она не начнет выстанывать моё имя, пока не признает, чья она муза на самом деле. Но вместе с этой яростью во мне жило другое, не менее острое желание: рухнуть перед ней на колени. Я хотел молить о прощении, вдыхать её аромат и, захлебываясь от нежности и вины, признавать каждый свой грех, каждую ошибку. Лишь бы она перестала смотреть на меня этим ледяным, мертвым взглядом, который резал по живому лучше любого скальпеля.

Как только пронзительный звонок возвестил об окончании пары, Кира поднялась первой. Движения её были отточены до автоматизма. Она подошла к моему столу, небрежным жестом бросила на него свой рисунок и, не удостоив меня даже мимолетным взглядом, направилась к выходу. Её сапоги выбивали по паркету ритм моего приговора. Лера последовала за ней, одарив меня лишь коротким, полным презрения прищуром.

Когда я открыл её работу, внутри словно что-то взорвалось, оставляя после себя выжженную пустоту. С листа на меня смотрел мощный мужской силуэт, прорисованный с пугающей страстью. Но настоящим ударом в сердце стала татуировка: на лопатках незнакомца Кира с ювелирной точностью вывела расправленные крылья птицы. Снова не рисунок, а хаос.

Я рванул к окну, прячась за тяжелой шторой, как побитый пес. Внизу, на парковке, снова раздалось это уверенное цоканье ботфортов. Кира шла к машине, и в каждом её движении читалась торжествующая свобода женщины, которая знает, что она любима. Этот проклятый бармен уже ждал её, подпирая дверцу своего авто. Стоило ей подойти, как он по-хозяйски притянул её за талию, и Кира, доверчиво запрокинув голову, растворилась в его объятиях.

В этой их будничной, спокойной нежности было столько яда для меня, что перед глазами всё поплыло. Она не просто бросила меня. Она отдала этому выскочке всё, что я привык считать своей собственностью: свою страсть, свои прикосновения и, самое главное, свой дар. Эти нарисованные крылья на бумаге были её финальным манифестом, клеймом, которое она выжгла на моей гордости.

Я смотрел, как он бережно поправляет подол её платья, прежде чем закрыть дверь, и остро ощущал своё ничтожество. Я остался один в пустой, ледяной аудитории, сжимая в дрожащих руках доказательство её триумфа, пока моя муза улетала прочь на чужих, сильных крыльях.

Глава 19 «Пепел на ресницах»

Это был один из тех дней, когда стены Академии казались мне камерой пыток. Я уже собиралась уйти, когда Марк преградил мне путь и запер дверь аудитории. Ключ повернулся с мерзким щелчком, отрезая меня от выхода.

Он держал меня там до самого вечера, превращая пространство в театр одного актера. Весь этот бесконечный день он ходил кругами, вдалбливая мне в голову бред о том, что я его единственная муза. Он каялся, твердил, что «облажался», что та девица в клубе сама на него запрыгнула.