Вечность для мотылька

—Ты говоришь о ней словно о живом существе.

—Так и есть. Все в этом мире живо. И свободная легкая энергия, озарение, которую люди зовут любовью—волшебный коктейль, который изобрел именно я, из Бог и создатель, единственный в вечности—есть смешение энергий, живых энергий. Я бы даже назвал ее болезнью, которой стоит переболеть, чтобы умереть или выздороветь. Счастливым вирусом, который меняет в человеке все, до последнего атома. Но, как показали мои длительные исследования, довольно опасным и заразным вирусом. Подхватить его ничего не стоит, но излечиться практически невозможно. И я, как горе-ученый, испытал это не себе. Сам заразился вместе с моими подопытными. И заразил всю вечность. Но мне кажется, вечность на меня не в обиде. Хотя некоторые мои братья и ставят мне в упрек. Что ты, мол, натворил? Где наш тихий ухоженный мир? Где покой и красота? Он превратился в растрепанное взлохмаченное существо с бешено горящими глазами и дурацкой улыбкой на лице.

Счастливый сумасшедший—первая стадия любви.

—Твои братья ей не очень-то и подвержены. Только те, похоже, кто поднялся из нижних миров и всего добился сам.

—Просто они более любознательны, чем исконные жители вечности. Они пришли к своему состоянию через ту самую любознательность, и еще эмпирическим путем. Привычка все пробовать на себе, прежде чем применить в своих мирах, свойственна как раз им. Испытав на себе, они решают, стоит ли запускать чувство в свой проект, или пусть еще вылежится, остынет, чтобы было можно лучше распробовать его. Некоторые из них, испытав первую стадию, довольно неразумно запустили любовь в свои миры. А ведь я предупреждал их.

—О чем предупреждал?

—Что нужно пройти все стадии болезни до конца, дитя мое. Но они так были восхищены счастливым сумасшествием, что не стали дожидаться развития болезни.

—И что же идет дальше?

—Жажда. Дальше идет жажда. Влюбленный сродни наркоману. Ему нужно еще. И много. Чем больше ему даешь, тем больше он хочет. Эта стадия самая тяжелая, должен признаться. Пик болезни. Некоторые так и застревают в ней на всю оставшуюся жизнь. Превращаются из счастливых безумцев в обезумевших счастливцев.

—Смешно.

—Да куда уж смешнее. Безумный влюбленный теперь счастлив только мгновение—когда он лицезрит предмет своей любви или обладает им. В остальное время он погружен в отчаяние и неутолимую жажду. Он пьет—и не напивается, он слышит—и не наслушается, он прикасается—и ему мало. Он готов играть со своим предметом обожания хоть в куклы, но только бы быть рядом с ним. Он ни на минуту не может перестать думать о ней или нем. Все свои дела, поступки, всю свою жизнь подстраивает под эту жажду.

Хорошо, если чувство взаимное. Тогда эта стадия любви искрит как электрический прибор, который закоротило. Он или выключится или сгорит к чертовой матери. Причем второе —гораздо более вероятный вариант.

Итак, с взаимной любовью понятно. Влюбленные могут вместе попытаться перейти на следующую стадию. Несчастливый влюбленный либо превратится в параноика, либо излечится, но это излечение будет сопровождаться полным выжиганием его души, до самого дна. Если влюбленный человек добрый, честный, сострадательный, он должен найти в себе силы и отпустить предмет своей любви. Пожелать ему счастья—и уйти навсегда с разбитым сердцем и болью, которая с ним останется навсегда. Если влюбленный темен и жесток, он утащит в темноту и того, кого любит—так устроен наш мир. Сила, пробуждаемая в живом существе любовью, обостряет все недостатки и все достоинства, живущие в нем.

Как видишь, на этой стадии наши влюбленные разбегаются в разные стороны. Три дороги, а может быть пять: идти вместе дальше, отпустить, возненавидеть, уничтожить.

—А пятая?

—Пятая… Это высокая любовь. Ее не познал человек. Она превращает живое существо в бога. Заставляет его расти. Мечтать. Бежать вперед. Оставить за собой все свои прежние принципы и желания. Отбросить общественные условности и запреты. Взять суму и пойти по миру, вооружившись только своей надеждой. Исткать и находить похожего на себя. И, найдя, стараться расти вместе с ним, становиться лучше и чище. Это тяжелая неустанная работа, бесконечная, изнурительная и только иногда благодарная.

—Ты говоришь о вере?

—Не только о ней. Мы, видишь ли, ищем в другом свою мечту. То, что более всего отвечает нашим представлениям о совершенстве. И, найдя, поступаем по-разному. Или только обладаем, пользуемся, грубо говоря, или растим и оберегаем, боясь прикоснуться. А иногда—стараемся расти, соответствовать, так сказать. Последний путь—самый тяжелый. Мало кто в состоянии долго выдерживать такое напряжение. Как правило, все сходят с дистанции.

—Почему?

—Потому что мы несовершенны. Трудно соответствовать эталону, всю жизнь тянуться за ним, особенно если сам—не эталон. Мужчины, как правило, сдаются первыми. Они уходят от идеальных жен к неидеальным любовницам, ведут себя с ними как животные, чтобы потом вернуться к своей идеальной жене в идеальный дом с идеальными детьми.

—Я не понимаю, что не так? Женщина старается изо всех сил соответствовать идеалу, который он в ней нашел, а ему что же, не нужен идеал?

—Нужен. Три раза в году, по большим праздникам, чтобы показать друзьям, соседям и сослуживцам на новогоднем корпоративе. В остальное время ему нужен живой человек. Яркий, ранимый, с внутренним светом, пусть даже не идеальный, но притягательный в своих неровностях и недостатках. Настолько сильно притягательный, что скучаешь за этими самыми неровностями и недостатками, когда они исчезают. Не понимаешь?

—Мы влюбляемся в идеал, но любим только личность. Это понимание, вероятно, приходит со временем.

—Да, на третьей стадии. Счастливого равновесия. Когда жажда уже стихает, страсти улеглись. Ты просыпаешься утром, смотришь на свою женщину—как она спит, свернувшись калачиком, у тебя на плече— и чувствуешь такой невероятный прилив нежности и счастья, что у тебя сердце замирает. Ты вдруг понимаешь, что она и есть твоя жизнь. И все, что тебе нужно, в чем ты нуждаешься, находится там, где живет она. Ее запах. Ее голос. Ее мечты. Ее заботы. Ты понимаешь, что растворился в ней, как она в тебе. И это единение—которое люди называют второй половинкой—и есть начало любви.

—Ты сказал «начало любви»? Я не ослышалась? А до этого что было?

—Только ее предчувствие, дитя. Незрелые души застревают на первых стадиях, не в состоянии идти дальше. Как я тебе уже говорил, любовь перестраивает личности полностью, до последнего атома. Тот, кто застрял по дороге к ней, неизлечимо, паталогически не приемлет любовь. Для него это вирус, смертельная болезнь, которая отторгается его организмом. Организм как умеет борется с нею. Но, как правило, проигрывает. Отсюда—ревность, ненависть, безумие.

—Ты изобрел нечто невероятное. Прекрасное и ужасное одновременно.

—Мы с тобой не пойдем дальше, дитя мое. Высокая любовь—предмет отдельного разговора. Думаю, твои читатели вряд ли к нему готовы.

—А я? Я готова?

—Мой вирус на тебя не действует. Твои чувства, как и твоя любовь, мне неподвластны. Кроме того, у тебя на первом месте совсем другое.

—И что? Что именно у меня на первом месте? Ты хочешь сказать, что я бесчувственная деревяшка?

—Ну что с тобой, малышка? Обиделась? Когда я говорю, что твои чувства мне неподвластны, я именно это и имею в виду. Естественный иммунитет на энергии, рожденные нашей вселенной—твое спасение и твое проклятие, если хочешь. Ты не можешь заразиться нашими болезнями, а, значит не можешь умереть от них, как мы. Мы не понимаем твоих чувств и поступков, а ты с трудом разбираешься в наших. Уже то большое благо, что длительное пребывание среди людей научило тебя их чувствам и дало представление о их желаниях и побуждениях.

—Ты говоришь о логике моих поступков? Я не пытаюсь ее найти уже давно.

—Я говорю, что твой внутренний свет иногда не сообразуется с правилами нашего общежития. Я уже привык. Но моих братьев это шокирует.

—Но хоть какую-то стадию любви я в состоянии усвоить, переварить, если хочешь?

—Как и все люди, на уровне химических процессов вполне себе перевариваешь первые две стадии. Но до третьей так ни разу и не дошла.

—Почему?

—Она требует растворения в любимом существе. Взаимное, так сказать, поглощение друг друга. Ты на это не способна. Ты слишком цельная. У тебя свои представления о счастье. И у тебя есть долг и дорога, по которой ты идешь. Твой внутренний компас— я бы сказал ограничитель, переключатель—срабатывает при перегреве. Как только твой партнер заговаривает от вечной любви, он тут же выключает электричество.

—Смешно. Я одна такая неправильная? Или есть кто-то еще, похожий на меня?

—Многие люди похожи на тебя, но совсем по другим причинам ведут себя так же, как ты. Те, кто боится влюбиться—это как правило несчастные влюбленные, пережившие тяжелое расставание. Или те, кто не умеет любить в силу высокой влюбленности в себя—место, понимаешь, пьедестал, уже занят.

—А темные личности? Дети темноты?

—О, они умеют любить. И любят страстно и неистово. Но их жажда настолько сильна, что, как правило, выпивает предмет любви до дна. Это заканчивается всегда трагедией. Всегда.

Глава третья. Город счастья

Часть 1. Башня равновесия

—Вам помочь?

Куда я шла? Глаза слепил белый-белый свет. Ничего не существовало, кроме света. Я ощущала по ногам твердь, и еще то, что она уходила к белому горизонту. Но все оттенки белого сейчас казались единым сплошным мучением.

—Давайте руку.

Кто-то поднял меня с поверхности, на которой я сидела. Я увидела очертания человеческой фигуры. Только контуры, более резкие чем окружающая хирургическая белизна.

—Меня зовут Сирамэ, —сказал мужской голос. —Чем я могу вам помочь7

—Где я нахожусь?

—В Городе счастья. Мире Хранителей Жизни.

—Никогда не слышала о таком.

—Это новый для вас уровень. Посмотрите вон туда.

Мы стояли на большой площади величиной со стадион. Ее окружали массивные огромные здания, поднимающиеся вверх словно свечи.

—Это площадь Пяти башен, —пояснил Сирамэ. —Хранителей Жизни пятеро, каждый обитает в своей башне.

—У вас красивое имя.

—Спасибо, —поблагодарил он. — Я служу в Башне равновесия. Не желаете ли пройти со мной?

—Я бы хотела посмотреть город.

—В вашем состоянии это неразумно, —ответил он спокойно. —Вы несколько возбуждены. Это из-за смены энергий. Высокая энергия поначалу вызывает такую реакцию, пока ваша память и зрение не восстановятся, и вы не примите ее. Прошу вас.

Более не настаивая, я последовала за весело щебечущим существом. Постепенно мое зрение немного привыкло к окружающей белизне. Площадь оказалась гораздо огромнее, чем мне показалось вначале—мы все шли и шли, но все еще не добрались до башни.

—А как велик Город счастья?

—О, он очень велик, —ответил мой провожатый.

—А где он расположен?

—На том же уровне, что и святилище стихий, —ответил он. —Это высший уровень высокого мира.

Впереди белое сгустилось, образуя форму—и мы прошли сквозь стену. Сирамэ поклонился—и исчез. Я осталась стоять среди белого безмолвия, ощущая, что стен нет, а есть только бесконечность.

—Ничего не хочешь мне сказать? —спросил негромкий голос, густой и насыщенный, словно крепленое вино.

Присмотревшись, я поняла, что стою на берегу белого океана. Белый песок был молочного оттенка, а вода—глубокой чистой белизны.

—Ничего.

—Ты не контролируешь свои эмоции, —продолжал голос, —и это может привести к катастрофическим последствиям.

—А тебе что до моих эмоций? —отозвалась я.—С тех пор как прошла инициация стихий, эти вспышки происходят постоянно.

—Надо учиться контролировать себя и держать стихии в ежовых рукавицах.

—Кто ты такой, чтобы учить меня, что делать? —огрызнулась я.—Какое тебе дело?

—Мне нет дела до твоего настроения. —ответил он спокойно. —Но есть дело до твоей силы, которую это настроение выводит из равновесия. Я —хранитель равновесия. Ты находишься в башне равновесия.

Мы помолчали. Потом я заговорила.

—Белое море. Белый песок. Белый воздух. Почему все такое яркое и белое?

—Чистое и белое—это катализатор, —отвечал он. —Так нам легче контролировать силовой и эмоциональный фон. На белом его колебания проявляются разноцветными линиями, которые хорошо видны.

—Я не совсем понимаю. —отозвалась я, усаживаясь на песок в нескольких шагах от воды и рассматривая высокую худую мужскую фигуру из сгустившегося света в молочно-белой накидке и с белыми волосами, которая стояла ко мне спиной, всматриваясь в белый горизонт. —Мне казалось, у стихий для этого есть координатор.

—Мы не имеем отношения к стихиям, —отвечал он. —Стихии отвечают за создание и функционирование жизни. Хранители жизни отвечают за циркулирование Силы.

—Разве это не оно и то же?

Он повернулся ко мне и, пройдя отделявшее нас расстояние, уселся на песке рядом со мной. Я почувствовала исходящее от него тепло и ощутила форму и наполненность, словно от живого человека. Но ровный белый свет, который исходил от него, не позволял мне рассмотреть подробностей его внешности, если она, конечно, была. Я просто ощущала его как взрослого мужчину с узким лицом, покрытым продольными морщинами, спокойного и сурового. Слишком умного и взрослого для меня.

—Представь себе, — заговорил он голосом профессора математики, который объясняет балбесу теорему Ферма. —Поле, на котором две команды играют в футбол. Центром игры является мяч, объект вожделения всех игроков команды. И нападающий, и защитник, и вратарь, и даже тренер команды, стоящий за границами поля, не отрывают глаз от мяча. Все мысли и желания каждого из них, и даже болельщиков, которыми забит стадион, сосредоточены вокруг этого белого мяча. Чего они хотят от него? —Он помолчал и сам ответил: —Насладиться той властью, которую он им дает. Каждый из них желает завладеть им, хотя и по разным причинам. Он дает власть над окружающим миром. Он притягивает, как магнит, внимание и жажду других. Это так заманчиво— взять его в руки и подняться с ним на высшую ступеньку, пьедестал, и, подняв его над головой, услышать восторженные вопли болельщиков, чья команда одержала победу. Или просто вести его до ворот под восторженные крики и забить гол. Или отбить мяч, вызвав вздохи восхищения. А болельщики? Да они жизнь готовы отдать, чтобы получить этот мяч, которым играла любимая команда.

Он помолчал. Потом заговорил снова.

—Но мяч всего один. Можно было бы дать каждому игроку по мячу, но тогда не получилось бы такой захватывающей игры. Сила—это и есть мяч. Ее источник всегда один. Она сосредотачивается в одном месте, в центре. Оттуда она расходится по высокому миру. Сила дает власть над миром. Стихии дают миру жизнь. Сила дает превосходство одного живого существа над другим. Она формирует систему отношений, в основе которых лежит могущество, полученное из источника.

—И где этот центр? —спросила я.

—Здесь—Хранитель кивнул на воду, которая плескалась в нескольких шагах от нас.

—Неужели…?

—Вечное море. Источник силы находится в нем. Оно распределяет ее по высокому миру по ему одному известному принципу, и причины, по которым то или иное живое существо получает силу, нам не всегда понятны. —Он помолчал. —Живое существо не получает силу, а только подключается к ней. Источник всегда был и остается один.

—Не понимаю.

—Ни одно живое существо в высоком мире не в состоянии удержать силу, полученную из источника. Когда идеал создает высокий мир—тебе, наверное, говорили— на формирование стихий он тратит энергии примерно с половинку твоего мизинца. Источник силы, который он создает для высокого мира, и того меньше. Идеал выделяет количество силы размером примерно со спичечную головку. Когда Вечное море определяет носителя, оно подключает его к источнику силы. Но это всегда только связь—исчезнет источник, исчезнет сила.

—А как их определяют, этих носителей?

Он вздохнул.

—Их выращивают. Иногда на выращивание одного носителя уходит несколько поколений живых существ. Кропотливо и постепенно мы формируем генетический и энергетический фон. Носитель должен иметь очень плотные структуры оболочек, чтобы сила не сожгла его. Это словно сейф с толстыми стенками, понимаешь?

—Понимаю.

—Твое последнее воплощение мы выращивали сто восемьдесят поколений, —продолжал он. —Нужно было обеспечить возможность вырасти не только семечку, которое было спрятано в человеческой душе, но и дать ему возможность созреть и распуститься. Это многократная нагрузка на оболочки. Генетический материал прародителей пробудился довольно поздно, когда включился первородный ген, потому твое созревание и расцвет пришлись на последнюю жизнь. Пока оболочки справляются. Посмотрим, что будет дальше

—А в чем твоя задача?

—Я слежу за равновесием силы в высоком мире. При ее перебросе обговариваю с Леди возможности ее перераспределения. —Он надолго замолчал. —Твоя подруга крайне самолюбива и своенравна. Ее не всегда удается убедить в необходимости выравнивания силы. У нее на все есть свое преставление. Поскольку ей доверена эта функция, она считает возможным поступать по своему усмотрению. Иногда мы приходим к соглашению, иногда нет.

Он поднялся.

—Тебе пора, —сказал он. —Сирамэ тебя проводит.

И растворился в свете.

—Не обижайся на него, —сказал Сирамэ, провожая меня до окраины города. —Ему пришлось все утро исправлять то, что ты разрушила. Приводить в первоначальную форму. Он немного расстроен твоим поведением.

—Я сам расстроена своим поведением, —пробурчала я.

—В следующий раз, если будешь в настроении, сможешь увидеть Город счастья.

— У вас бывают гости?

—Совсем не бывает. Высокая энергия убивает всех, кто коснется ее.

Мне показалось, он улыбнулся. Но кто их поймет в этом белом свете?

Часть 2. Час перед рассветом

В темноте слабо мерцала поверхность воды. Был тот тихий час перед рассветом, когда тени еще прозрачные и синие, но утро уже угадывается. Я стояла на холодном песке. Сквозь камыши проглядывало озеро, темное и спокойное. На горизонте тлел едва заметный уголек света. В лицо дохнул прохладный ветер.

Так тихо. Так спокойно.

Из воды раздался тихий плеск.

—Не предлагаю присоединиться, —сказал негромкий мягкий баритон. —Ты у нас такая хрупкая и нежная. Того и гляди простудишься.

Присмотревшись, я заметила в просвете камышей высокую долговязую фигуру в закатанных по колени светлых брюках, заправленной в них просторной белой рубашке в тонкую голубую полоску, тоже закатанной по локти, и соломенной шляпе. Мужчина медленно брел в центр озера, которое, вероятно, было не очень глубоким.

—Он где-то здесь, —продолжал он спокойно и радостно. —А, вот он, красавчик.

Я думала речь идет о каком-то редком цветке, и безмерно удивилась, когда мужчина, опустив руки по локоть в воду, вытащил измазанное в тине маленькое лохматое существо. Существо возмущенно запищало и забарахталось в сильных руках. Оно было совсем крошечным и легко поместилось на мужской ладони.

—Кто это? —спросила я с удивлением.

—Куинн, —ответил мужчина.

—Зачем вы его вытащили? —возмутилась я.—Ему, наверное, будет плохо на воздухе.

—Куинны только рождаются в озере. — Мужчина повернулся и широко зашагал к берегу, неся пищащее существо в ладонях. —Они совершенно беспомощны. Нуждаются в тепле и заботе.

—Разве у них нет мамы?

Он замер в метре от берега. Из-под шляпы на меня взглянули чистые серые глаза.

—А я как раз смотрю на их маму, —ответил он с улыбкой.

От неожиданности я упала на холодный песок и вытаращилась на странного человека. Он вышел из воды, сел рядом со мной и, положив мокрое существо себе на колено, стал откатывать рукава рубашки. Его босые ноги были совсем человеческие. Золотистого оттенка кожа, нежные ямочки на щеках. чувственные губы—он был стар и красив, не пошлой вызывающей красотой, а мягкой, неяркой, чарующей.

—Я их мама? —спросила я хрипло.

—Ты их придумала, —ответил он, поглаживая существо, которое, высыхая, стряхивало с себя кусочки серой тины.

Скоро она распушилось, превратившись в маленький золотистый шарик. Развернулись прозрачные перламутровые крылышки словно у бабочки. Они засверкали, роняя токую золотую пыльцу. Существо радостно запело тоненьким нежным голоском—и взлетело с колен мужчины. Тот облегченно рассмеялся, провожая взглядом шлейф золотистого облачка. Покружив немного, куинн, завис рядом со мной, ласково рассматривая меня прозрачными сияющими глазами.

—Куинны очень необычные существа, —сказал мужчина. —Они летают по высокому миру, разбрызгивая золотую пыль на живущих и наделяя их особенной силой.

—Какой? —спросила я, чувствуя странную теплую нежность. —Любовь? Они дают силу любви?

—Не только любви. Способность к любви, дружбе, пониманию. Это сила, которая тянет живущих друг к другу, позволяет видеть в другом чистый свет и тепло. Она неудержимо, словно магнит, притягивает живущих.

—Притягивает?

—Это сила притяжения, взаимопонимания, —ответил мужчина.

Он поднялся песка и неторопливо откатил отвороты брюк. Потом протяну мне руку.

—Я собирался пить чай. Не желаешь присоединиться?

Я взялась за теплую худую ладонь и встала. Сопровождаемые пением куинна, который продолжал летать над моей головой, мы углубились в заросли высокой травы.

Столик стоял метра в пятидесяти от берега на поляне, окруженной раскидистыми деревьями с мелкими темно-зелеными листьями. Едва мы уселись, нас тут же окружило облачко золотых пушистых существ.

—Когда куинн растрачивает свою силу, —заговорил негромко Хранитель притяжения, протягивая мне маленькую белую чашку с темным душистым чаем, —он возвращается ко мне и отдыхает. Я за ним присматриваю. Потом снова отправляется в высокий мир. Живые существа, которые способны видеть, очень любят их. Они стараются подставить лицо и тело под золотую пыльцу, чтобы напитаться силой притяжения, чистым светом счастья.

—Они такие крохотные и беспомощные, —ответила я с тоской, —их же может любой обидеть. Или поймать. Для себя.

—После того, как они высохнут, их невозможно поймать, —рассмеялся Хранитель. —Посмотри.

Он протянул руку к пушистому шару, но пальцы прошли сквозь него, ухватив только пустоту.

—Я принес, что обещал, —вмешался в наш разговор тихий мелодичный голос, и из-за деревьев появилась невысокая фигура.

Мужчина был тонок и изящен. Легкий белый костюм сидел на нем как влитой. Светло-русые волнистые волосы, зачесанные назад, отрывали породистое лицо с внимательными темно-фиолетовыми глазами. Как и Хранитель равновесия, он был стар и привлекал той неяркой спокойной красотой, которую обретают сильные уверенные в себе мужчины, давно перешагнувшие порог зрелости.

Он сел на свободный стул, и, перегнувшись, передал Хранителю равновесия сверток в серой ткани.

—У тебя гостья, —улыбнулся он, сверкнув ослепительными зубами. —Позвольте отрекомендоваться. Хранитель разума и воспоминаний. Той силы, которая дает живому существу свободно мыслить и хранить воспоминания.

—Так это благодаря вам у меня не осталось памяти о жизни в вечности? —спросила я с улыбкой, вглядываясь в изящного джентльмена, который не сводил с меня своих удивительных глаз.

—Вы сегодня необыкновенно ярко сияете, —отозвался Хранитель разума и воспоминаний без тени смущения. —Такой чистый свет.

Он зажмурился мечтательно. Потом продолжил:

—Вы должны признать, милая моя девочка, что отсутствие памяти в вашем случае—благо. —Он откинулся на спинку стула, благожелательно поглядывая на кружащееся над нами облачко. —Отправляться в новое путешествие юной, беспомощной, хрупкой—и с грузом воспоминаний о прожитых жизнях, любви, которую потеряла, врагах и друзьях, событиях, победах и поражениях…Да этот груз придавил бы вас каменной плитой.