Океан надежд III: Осень ожиданий
- -
- 100%
- +
— Идемте.
— Капитан, вы уверены? — замялся тот. — После такого покушения Закон позволяет вам отложить испытание на сутки, чтобы прийти в себя...
— Я готов, — отрезал Малвилл, тяжело садясь в седло.
Конвоир, нерешительно поглядев на капитана, всё же дал знак своим людям. Отряд окружил Малвилла, и они двинулись к башне, до которой оставалось всего несколько сотен шагов. Путь до врат темницы прошел в гнетущей тишине. Как только они достигли цели, Малвилл спешился; его коня увели в стойло, где животному предстояло провести ближайшие три дня под присмотром. Главный конвоир трижды ударил в массивную дубовую дверь, и та со скрипом отворилась, едва прозвучал верный пароль.
Капитан вошел первым, не дожидаясь приглашения. Надзиратели едва успели расступиться, запоздало вскидывая руки в приветствии. Конвоиры остались снаружи, и теперь Малвилла сопровождала лишь внутренняя стража темницы. Его повели вниз по спиралевидной лестнице. Чем глубже они спускались, тем гуще становился запах сырости, плесени и застарелого страха. Воздух сделался тяжелым, почти осязаемым. Под ногами с недовольным писком сновали жирные крысы; одна из них, оскалив желтые зубы, попыталась вцепиться в штанину капитана, но тот резким, скупым движением ноги отшвырнул тварь во тьму.
Свет факелов выхватывал из сумрака стены из серого камня, поросшие мхом и крошечными черными грибами. На одном из пролетов Малвилл заметил на стене бурый отпечаток ладони — кровавый след уходил полосой вниз, будто кого-то, отчаянно цеплявшегося за камни, силой уволокли в катакомбы.
Внизу лестница переходила в широкий коридор, по обе стороны которого располагалось не менее двух десятков пыточных камер. Из железных решеток доносились безумные, надрывные крики. Главный надзиратель указал на ближайшую дверь, но Малвилл жестом велел следовать дальше. Он хотел видеть всё.
Перед первой камерой он замедлил шаг. Там на дыбе растягивали узника: палач медленно вращал валики, и конечности несчастного вытягивались до предела. Лицо страдальца побелело, зубы сжались с такой силой, что крошились, раздирая десны в кровь. Сустав на левой руке уже выскочил с сухим треском.
Во второй камере палач с методичным спокойствием точил огромный нож над массивным стулом с колодками. В третьей стояло кресло, утыканное отверстиями, из которых по сигналу должны были выдвинуться острые шипы. Малвилл холодно заметил надзирателю, что ожидает безупречной чистоты инструментов — заражение крови не входило в его планы, даже если он выдержит испытание. Тот поспешил заверить, что сталь будет кристально чистой.
Четвертая камера скрывала тиски с дощечками, предназначенные для дробления костей и всаживания спиц. В пятой узника топили заживо: на голову ему была надета стальная маска с воронкой, в которую палач неспешно заливал воду. Живот несчастного раздувался на глазах. Малвилл прошел мимо, не меняясь в лице.
В шестой камере пахло паленой плотью — человека пытали огнем. Волосы на его голове и груди давно обуглились, лицо превратилось в сплошной ожог. Один глаз вытек, а второй с диким ужасом следил за факелом в руке палача. Крик этого человека заглушал все остальные звуки подземелья.
— В чем его вина? — не оборачиваясь, спросил Малвилл.
— Убийца, капитан, — заминаясь, ответил надзиратель. — Лишил жизни знатного господина ради кошеля с монетами.
В голосе стража сквозила явная ложь.
— Я приказываю: на сегодня и на все три дня моего пребывания здесь любые пытки над заключенными должны быть прекращены.
Надзиратель онемел. Малвилл видел, как в его глазах вспыхнуло желание возразить — напомнить, что капитан еще не надел губернаторскую печать. Но, встретившись с ледяным взглядом Уолтера, надзиратель лишь покорно склонил голову.
— Как пожелаете, капитан.
Когда пытаемых освободили и стоны в коридоре сменились тяжелым молчанием, Малвилл вошел в первую камеру. Он присел на край дыбы и начал неторопливо стягивать с себя верхнюю одежду, аккуратно складывая её в стороне.
— Что ж, — произнес он спокойным, ровным голосом, в котором не было ни тени страха. — Полагаю, мы можем приступить к делу.
Он просыпался в бреду лишь для того, чтобы спустя мгновение вновь провалиться в беспамятство. Тело били судороги: его обдавало то ледяным холодом, то иссушающим жаром. В редкие минуты просветления Уолтеру казалось, что пытка продолжается — он воочию видел, как стальные иглы вгрызаются в плоть, прошивают мышцы и скрежещут по костям, хотя сам он уже лежал на мягкой постели. Спина ныла так неистово, что любая попытка сменить позу превращалась в новую экзекуцию. Тело больше не принадлежало ему; оно словно затаило смертельную обиду за предательство. «Как ты мог?!» — казалось, кричал каждый нерв. — «За что ты обрек меня на эти истязания?»
В вязкой тишине покоев вдруг раздавался жуткий, режущий слух звон. Малвилл не сразу понимал, что это звучит его собственный крик — эхо боли, пришедшее из прошлого или рожденное в настоящем. В такие моменты над ним склонялась тень, и ласковый голос Валери нашептывал слова утешения. Присутствие жены действовало на него целебнее любых болеутоляющих отваров. Ему удавалось забыться сном без агонии только тогда, когда она, поглаживая его по волосам, напевала колыбельную — ту самую, что пела их сыновьям, и которую он сам слышал от матери в далеком детстве.
Окончательно капитан пришел в себя в один из вечеров, когда в комнате не было никого. Сначала нахлынуло обманчивое спокойствие, но первая же попытка приподняться отозвалась сокрушительной атакой боли. Уолтеру пришлось до крови прикусить губу, чтобы не осквернить тишину криком. Вырвался лишь протяжный, натужный стон.
Когда пелена перед глазами чуть рассеялась, он попытался восстановить в памяти эти три дня. Разум отчаянно сопротивлялся, милосердно скрывая детали, и Малвилл помнил лишь начало и разрозненные обрывки кошмара. Дыба. Натягивающиеся канаты, хруст суставов и крик, переходящий в хрип, когда валики делали очередной оборот. Он выстоял. Затем были тиски. Кости трещали, готовые рассыпаться в пыль под неумолимым давлением досок. Но хуже всего были раскаленные колышки, вонзавшиеся в запястья. Сейчас его руки были туго забинтованы, и сквозь белоснежную ткань проступали алые пятна в местах ран.
Он помнил грады ударов: его били в лицо, в грудь, по ребрам, пытаясь выбить признание. Малвилл молчал. Точнее, он отчаянно надеялся, что молчал. Большая часть времени в застенках превратилась в черную дыру.
«Я во всем признаюсь, только прекратите это! Отпустите меня!» — внезапно всплывшая фраза заставила его вздрогнуть, спровоцировав новую волну судорог.
Неужели он сломался? Неужели сам подписал себе смертный приговор? Верить в крушение собственной воли не хотелось, но сомнение ядом просочилось в мысли. Что, если под занавес третьего дня он все же оговорил себя, лишь бы ад закончился?
— Нет, — прошептал он, и даже это слово отозвалось болью во всем теле.
Это должно быть ложное воспоминание. Наверняка он кричал это лишь внутри себя, когда истязания становились запредельными. «Если бы ты признался, ты бы не лежал сейчас в чистой постели, умытый и окруженный заботой», — убеждал он себя. — «Убийц губернатора не выхаживают с таким тщанием».
Но тут же внутренний голос ехидно напомнил: «Даже убийц омывают и переодевают перед тем, как возвести на эшафот».
Мучительный внутренний спор оборвался, когда дверь опочивальни открылась. Вошла Валери в сопровождении лекаря в синем халате и двоих вооруженных гвардейцев. Увидев, что муж в сознании, женщина бросилась к постели. Со слезами на глазах она принялась покрывать поцелуями его лоб и щеки, отстранившись лишь тогда, когда Уолтер тихо и болезненно застонал. В его нынешнем состоянии даже самая нежная ласка была подобна удару бича.
— Дорогой, как же я рада, что ты очнулся! — выдохнула она, не в силах сдержать ликования.
— Где я? — его голос прозвучал глухо и невнятно.
— Когда я впервые увидела твое лицо, почерневшее и распухшее от побоев, я не могла унять слез, — продолжала Валери, словно не слыша вопроса. Или же она действительно его не разобрала: Уолтер чувствовал языком, что во рту почти не осталось целых зубов.
Человек в синем халате шагнул к постели. В его движениях сквозила странная, текучая плавность, не свойственная простым смертным. Только сейчас капитан заметил в его руках кожаный мешок, туго затянутый ремешком.
— Я боялась, что ты не придешь в себя. А если и очнешься — никогда не станешь прежним. Поэтому я послала за лекарем, — Валери обернулась к мужчине, и тот почтительно склонил голову. — Он займется твоим восстановлением.
— Он колдун, — едва слышно прошептал Малвилл.
— Что ты сказал, родной? — она склонилась к самым его губам.
— Он... колдун.
— Да, Уолтер. Он колдун. Но только магия способна поднять тебя на ноги за неделю и исцелить такие раны. В Андоре не осталось своих мастеров, нам пришлось отправить гонца в соседние земли. Никто не соглашался ехать к нам ни за какое золото, и всё же судьба свела нас с Сэллером. Он согласился помочь.
Колдун развязал мешок и извлек пузырек с густой красной жидкостью.
— Вы должны выпить это, — произнес он, протягивая зелье.
— Что это? — насторожилась Валери.
— Глубокий сон. Он позволит телу расслабиться, а ранам — затянуться быстрее.
Валери взяла пузырек и, вытащив пробку, поднесла его к губам мужа. Малвилл слабо качнул головой, удерживая её руку.
— Сначала скажи мне... — он дождался, когда жена прильнет ухом к его лицу. — Скажи... как я держался? Я прошел испытание?
Валери посмотрела ему в глаза — пристально, с бесконечной любовью и болью. Слезы жалости вновь потекли по её щекам. Внезапно она коротко рассмеялась, утирая их ладонью, и твердо кивнула:
— Да, муж мой. Ты — новый губернатор Андора.
2.
Лекарства Сэллера творили чудеса. В течение двух дней тело Уолтера наливалось силой, раны затягивались, оставляя лишь тонкие белесые шрамы — вечную память о застенках. Зелье даже вернуло ему зубы: они прорастали из десен ровным, белоснежным строем.
В день инаугурации дворец преобразился. Малвилла облачили в тяжелый дорогой плащ; на голову водрузили черный парик — на этом цвете он настоял лично, отвергнув традиционную седину.
Церемония в главном зале была торжественной и многолюдной. Здесь была его семья, его отец — старый капитан гвардии, который, несмотря на недуги, светился гордостью за сына. Присутствовали придворные, надменные советники Грея, семьи высшего света и делегаты Совета Семи Губернаторов. Десятки солдат застыли вдоль стен, охраняя порядок.
Чувствуя себя разодетым павлином, Уолтер под гром аплодисментов проследовал к трону. Стоило ему сесть, как в зале воцарилась гробовая тишина. Трон оказался жестким и неудобным — совсем не таким, каким казался со стороны. К нему поднесли массивную, ветхую Книгу Законов. Положив на нее правую руку, Малвилл заговорил. Его голос, окрепший и властный, разносился под сводами зала, произнося слова, которые многие губернаторы до него считали лишь пустой формальностью:
— Я, Уолтер Сет Тур Бел Малвилл, сын Геона Сет Тур Малвилла из губернии Андор, объединения Эрис, торжественно клянусь служить верой и правдой этой земле. Защищать её от врагов внутренних и внешних, вести к процветанию. Клянусь быть справедливым к бедам каждого жителя — от знатного лорда до простолюдина. Клянусь не искать личной выгоды, но ставить благо народа превыше всего. Если же я отступлю от клятвы, да будет тому причиной воля самого Океана Надежд, помазанником которого я являюсь в этом мире.
Именно последняя фраза клятвы служила лазейкой для многих правителей: прикрываясь «волей Океана Надежд», они творили бесчинства, прямо нарушавшие Книгу Законов. Чтобы вычеркнуть или изменить это удобное оправдание, требовалось единогласное одобрение всех губернаторов Эриса — вещь в политических реалиях объединения практически невозможная.
Уолтер Малвилл медленно поднял левую руку и указал скипетром на одного из присутствующих:
— Арчибальд Вир Дан Сол Грин из ордена Вистов, правитель губернии Песверс, пред лицом всех господ в этом зале, ответь — кто я?
— Ты — Уолтер Сет Тур Бел Малвилл, правитель губернии Андор, глава нового ордена, что будет властвовать над этими землями, доколе Океану Надежд угодно, — прозвучал ритуальный ответ.
Малвилл повторил вопрос еще пять раз, обращаясь к каждому губернатору по отдельности. Это не было пустой формальностью: каждый из Совета Семи должен был публично подтвердить признание его прав на престол. Если бы хоть один из них заявил протест и подкрепил его доказательствами, заручившись поддержкой еще двоих, инаугурация была бы сорвана. Но в этот раз заговорщиков не нашлось. Уолтер Малвилл стал законным губернатором Андора, пусть и к тайному неудовольствию многих в зале.
— А теперь, — провозгласил церемониймейстер, чей голос эхом отозвался от сводов, — прошу достопочтенных гостей пройти в смежный зал. Там накрыты столы в честь нового правителя и его семьи.
Малвилл поднялся с трона и передал регалии слугам. К нему тут же подошли близкие. Геон Малвилл, старый капитан, не сдержал скупой мужской слезы, обнимая сына.
— Я горжусь тобой, Уолтер. Ты возвел наш род на высоту, о которой мы и не смели мечтать.
Геон быстро вытер щеки — капитаны старой закалки не выставляли чувства напоказ. Он отступил, давая дорогу Валери. Сделав глубокий реверанс, она коснулась губами его губ.
— Мой сир губернатор.
— Моя сэйя, — ответил он и перевел взгляд на сияющих от восторга Ори и Стэнли. Малвилл положил ладони на головы сыновей. — Мои маленькие сири. Разведка донесла мне, что в мое отсутствие вы доблестно защищали дом. Говорят, таких храбрецов Эрис еще не видывал.
— Да, отец! — воскликнул Ори. — Я отразил пять атак и сразил сотню врагов!
— А я две сотни! — подхватил Стэнли, размахивая воображаемым мечом.
— В нашем доме растут настоящие львы, — улыбнулся Малвилл.
После протокольных поздравлений от коллег-губернаторов, один из которых с плохо скрываемым любопытством выспрашивал о подробностях пыток, настало время самого сложного — беседы с главами богатейших семей Андора. На пути Малвилла к полному контролю над губернией стояли Траллы, Крестаны и Херринги.
Джей Бон Вис Тралл был невысоким толстяком в вызывающе ярком шелковом халате. Его волосы были столь неестественно черны для его возраста, что это казалось насмешкой. Владелец бескрайних угодий и угольных шахт, Тралл начинал свой путь как торговец живым товаром — он поставлял девушек из низов в бордели по всему объединению. Сейчас его бизнес был более благородным, но Малвилл не сомневался: под маской респектабельности Тралл по-прежнему заправляет грязными делами.
Илдор Кан Гес Крестан был полной противоположностью Траллу. Семидесятилетний старик, худощавый и высокий, он всегда носил строгие темные костюмы и никогда не снимал головного убора. Сегодня это была причудливая шляпа с загнутыми полями и павлиньими перьями. Хозяин трех крупнейших банков, он слыл мастером подлога и компромата. Из пяти братьев лишь ему удалось приумножить отцовское золото — в основном за счет того, что он безжалостно пускал по миру должников, как только выжимал из них всё до последней монеты.
Рону Иль Хор Херрингу было за пятьдесят. Его облик запоминался сразу: абсолютно бритая голова контрастировала с аккуратными усами и бородой, где проседь шла идеально ровной полоской. В одежде он придерживался дорогой лаконичности, неизменно завершая образ лакированными мокасинами. Его богатство было выстроено на камне и чертежах — строительная компания Херринга работала исключительно для элиты. Его люди возвели последние две башни губернаторского замка, от фундамента до изысканного декора.
Если о бизнесе Рона слухов не ходило, то его личная жизнь была окутана мрачной пеленой. Поговаривали о его пагубном пристрастии к юным девам, жертвами которого, по слухам, стали даже его собственные дочери. Обе они, едва выйдя замуж, поспешно покинули Андор и ни разу не навестили отца. Херринг давно овдовел и, судя по всему, наслаждался своим положением.
Эта троица — Тралл, Крестан и Херринг — подошла к Малвиллу одновременно, единым фронтом. Они принялись изливать на него потоки паточной лести, в которой фальшь сквозила в каждом жесте. К облегчению Уолтера, никто из них не посмел протянуть руку для пожатия.
— Да благословит Океан Надежд сей день, мой губернатор, — елейным голосом начал Тралл, склоняясь в поклоне. — Могли ли мы мечтать о более достойном преемнике нашему приснопамятному Милтону Грею?
— Истинно так, — подхватил Крестан, потирая сухие ладони. — Сир Уолтер — идеальный выбор. Мы не сомневаемся, что ваша мудрость позволит высшим сословиям и далее развивать свои дела, а казна будет полниться благодаря тем... разумным налогам, что установил ваш предшественник.
— Мы слышали о прискорбном покушении, — добавил Херринг, прищурив глаза. — Счастье, что убийце не удалось завершить свой черный замысел. К сожалению, среди нас еще есть безумцы, не понимающие великого блага вашего избрания.
Малвилл молчал. Он выбрал выжидательную позицию, позволяя тишине давить на собеседников. Тралл и Крестан нервно переглянулись, и Херринг, почувствовав неловкость, поспешил заполнить паузу:
— Мы приготовили для вас дары в знак нашего глубочайшего почтения. Если позволите, слуги внесут их сию же минуту...
Он уже занес ладони для хлопка, но Малвилл остановил его коротким жестом:
— Подарки подождут.
Пауза затянулась еще на несколько секунд, заставляя троицу ощутить настоящий холод в животе. Наконец, Малвилл продолжил:
— Благодарю вас за присутствие. А теперь — прошу к столу. Негоже заставлять других гостей ждать начала пира.
Лица магнатов тут же просияли. Они восприняли это как добрый знак и поспешили к дверям банкетного зала, услужливо распахнутым стражей.
— Не нравятся мне эти люди, — едва слышно прошептала Валери, когда они остались одни.
— Не тебе одной, родная.
— Думаешь, это их рук дело? Убийца? — Она на секунду замолчала. — Думаешь, они попробуют снова?
Малвилл не ответил. Ори и Стэнли с любопытством прислушивались к разговору родителей, пока Геон Малвилл не потрепал внуков по волосам, увлекая всех к обеденному столу.
Праздничный обед длился больше часа. Слуги едва успевали заменять пустые блюда и наполнять кувшины. За столами царило шумное веселье: знать хохотала, грубила прислуге и поглощала яства с неуемным аппетитом. Малвилл на их фоне казался изваянием. Он ел мало, пил лишь воду и внимательно наблюдал за гостями из-под полуприкрытых век.
Тралл, Крестан и Херринг вели себя непринужденно, часто прикладываясь к кубкам и перешучиваясь. Малвилл не спешил вешать на них вину за покушение — прямых улик не было. Но он прекрасно понимал: как только он обнародует свои реформы, именно эти три семьи потеряют больше всех. Повышение налогов на богатство было лишь первым шагом. В голове нового губернатора уже зрел план масштабных преобразований, которые должны были вытрясти золото из тугих кошельков господ и дать шанс на жизнь тем, кто ютился в лачугах на окраинах Андора.
Малвилл постучал вилкой по кубку, и этот звон, подобно погребальному колоколу по старым порядкам, заставил зал умолкнуть. Сотни глаз — от высокомерно-прищуренных до испуганных — впились в фигуру нового правителя.
— Дорогие гости, — голос Уолтера звучал твердо и размеренно. — Прежде чем слуги подадут десерт, от которого вы, несомненно, останетесь в восторге, я, следуя традиции, оглашу свои первые три указа. В ближайшие дни последуют и другие, не менее важные, но эти три я выбрал для сегодняшнего торжества после долгих раздумий.
За столом прокатилась волна аплодисментов. Но если чиновники средней руки хлопали искренне, то Траллы, Крестаны и Херринги делали это вяло, обмениваясь тревожными взглядами. Они кожей чувствовали: слова нового губернатора станут для них кандалами.
— Указ первый, — провозгласил Малвилл. — Я милую всех заключенных городской темницы, чьи преступления не относятся к категории тяжких.
Зал взорвался шепотком. Мнения разделились мгновенно.
— И куда им возвращаться? — выкрикнул Руперт Кан Тес Крестан, старший сын и наследник Илдора. — Их земли давно перераспределены, дома разрушены под пашни. Они станут бродягами и ворами, и завтра же снова окажутся за решеткой! К чему этот пустой жест?
— Те, кто захватил их земли, вернут их прежним владельцам, — отрезал Малвилл, и в зале поднялся ропот, переходящий в гул. — Вернут вместе с неустойкой за разрушенные стены и платой за каждый месяц незаконного пользования чужим наделом.
Губернаторы соседних земель лишь посмеивались в кубки, забавляясь происходящим — их порядки оставались незыблемыми, а Андор был для них лишь сценой в театре. Малвилл, не дожидаясь тишины, перешел к главному.
— Указ второй. Отныне я уравниваю права и обязанности всех граждан Андора. Перед законом более нет сословий. За одно и то же деяние лорд и пахарь ответят по одной и той же строгости.
— Да это безумие! — Конрад Бон Лец Тралл, племянник Джея, вскочил, опрокинув стул. Этот спекулянт, сколотивший состояние на контрабанде из Фаржэ, не привык к узде. — Ты кем себя возомнил, капитан?! Ты всегда был цепным псом Грея и им останешься!
Джей Тралл попытался дернуть племянника за рукав, но было поздно. Солдаты, стоявшие в оцеплении, среагировали мгновенно. Конрада скрутили, заламывая руки за спину.
— Ты никто! Сын безродного солдафона и кабацкой девки! — его крики эхом уходили в коридоры, пока тяжелые двери не отсекли шум борьбы.
В зале повисла гнетущая, свинцовая тишина. Малвилл стоял, обводя присутствующих хмурым взглядом, в котором читалась непоколебимая воля.
— Указ третий, — его голос теперь казался еще громче. — Я повышаю налог на богатство. Каждый состоятельный житель губернии будет выплачивать в казну дополнительную долю, исчисляемую из стоимости всего его движимого и недвижимого имущества.
Эту новость встретили мертвым молчанием. Но в этом молчании Малвилл читал отчетливее, чем в книгах: там была ненависть, жажда расправы и холодная ярость. Валери смотрела на мужа с нескрываемым испугом. Уолтер попытался ободряюще улыбнуться ей, но она не ответила на его улыбку, лишь крепче сжала пальцы.
Губернатор сел на свое место и трижды хлопнул в ладоши. Двери распахнулись, и повара торжественно внесли огромный торт. Гости ахнули: десерт в точности повторял очертания мрачной андорской темницы.
— Приятного аппетита, господа, — произнес Малвилл, наблюдая как нож прислуги вонзается в сахарную стену цитадели. — Надеюсь, десерт вас удивил.
Изображения прошлых губернаторов из ордена Лордов должны были покинуть стены дворца только после того, как портреты нового правителя и его семьи будут завершены. Малвилл не возражал против этой традиции, но настоял: в его спальне стены должны быть очищены немедленно. Одной ночи в постели предшественника хватило, чтобы принять это решение. Открыв глаза на рассвете, Уолтер чуть не вскочил по стойке смирно — в предрассветных сумерках ему показалось, что сам Милтон Грей стоит в изножье кровати, а не глядит на него с огромного полотна на противоположной стене.
Валери горячо поддержала этот порыв. Она и сама провела ночь в тревоге, то и дело приоткрывая веки и ловя на себе величественный, холодный взгляд покойного губернатора, подсвеченный лунным светом. К сожалению, это было едва ли не единственное решение мужа за последние сутки, с которым она была согласна.
Слова Уолтера за праздничным столом причинили ей больше боли, чем тем, против кого они были направлены. На церемонии Валери вздрагивала, безмолвно умоляя его остановиться. Она знала: каждым своим указом её прямолинейный муж подписывал другой, негласный документ — приговор богатейших господ Андора. Убийство губернатора считалось тягчайшим преступлением в Эрисе, но страх перед законом мерк перед властью денег. Траллы и Крестаны могли не только купить себе алиби, но и оплатить путь к освободившемуся трону.
Малвилл, человек поступков, редко утруждал себя долгосрочным политическим анализом. Он действовал импульсивно, движимый чувством справедливости, а о последствиях задумывался позже. Эти принципы приносили ему либо искреннюю благодарность подчиненных, либо горькие плоды, чей ядовитый сок следовало испить до дна.
Вечером, когда из опочивальни вынесли последние картины, а дети, пожелав родителям спокойной ночи, ушли к себе, Валери решилась на разговор. Она знала, что Уолтер будет стоять на своем до конца — еще в чине капитана он не раз спорил с Милтоном Греем, и у него всегда находилось достаточно доводов, чтобы заставить старого лорда отступить.
— Я сделал то, что должен был, — отрезал Малвилл. Голос его был лишен жесткости, но в нем звенела сталь. — Я не потерплю в Андоре того гниения, что распространилось при Милтоне и этом мерзавце Фостере.