Взгляд вопреки

– Я все равно не знаю, где она, что бы вам от нее ни было нужно, но если бы и знала, то, думаю, она бы ничего вам не сказала, потому что не вспомнила бы.

– И все же? Может, у вас есть другой номер телефона? – сыпал вопросами он.

Вдруг беседа прервалась, из динамиков послышался шум, шуршание, трубку как будто выхватили или уронили и подняли.

– Сказали же: нет ее, испарилась она, и след пропал, от нее остались только ее вещи, и то немного. Ничего ценного, одни какие-то бумаги, письма. Требуха. Если надо – забирай, надоело за коробки запинаться, а в комнате, в которой она жила, давно уже живут другие люди, – с ним говорила уже другая женщина – и по тону, и по манере, светская беседа прекратилась, начался жаргон.

– Прекрати, – послышалось опять издалека с шуршанием, только уже значительнее ударяющимся в ухо, Бебель поежился.

– Ай, – Бебель схватился за ухо, в какой-то момент это превратилось в боль. Он решил перехватить инициативу на себя. – Назовите адрес, пожалуйста, – немного повысил он тон, чтобы стать заметным среди затянувшегося спора, доносящегося отголосками.

Его просьбу один из голосов воспринял как спасение от пререканий и выпалил адрес, после чего трубку сразу же повесили.

Глава 8

Когда Норма Шмидт была девчонкой, ей всегда казалось, что она умнее, воспитанее, прилежнее своих сверстников, отчего Норма частенько поучала, не стесняясь делала замечания, и часто жаловалась взрослым на непослушных детей, будучи их же возраста. Действительно, воспитание девочки было хорошим. Это отмечали и дома, и в школе. Она как-то рано начала интересоваться одеждой мамы, желая выглядеть взрослее, детские забавы находила скучными и старалась даже в разговорах взрослых пытаться проявить себя, чтобы заслужить место на равных. Но всерьез ее так никто и не воспринимал.

Спустя годы, при поступлении в институт, перед ней встал серьезный выбор того, на кого она могла бы пойти учиться, и она выбрала полицейскую академию. Когда она завалила экзамены, ее настигло серьезное разочарование. Норма никак не ждала от себя такого, но на удивление оставалась верной своему решению блюсти порядок, поэтому, выбрав направление в области социальной работы, окончила институт и в скоре устроилась в Югендамт, где основная ответственность заключалась в обеспечении благополучия и защиты детей. С полицией Югендамт был тесно связан в тех случаях, когда ей требовалось их вмешательство из-за нарушения законов или возможной опасности для детей.

Работа пришлась Норме по вкусу. Она по-настоящему стала взрослой Нормой, следящей за другими детьми. Ее первый рабочий день, тот, в который ей довелось надеть на себя форму инспектора Югендамта, был гротескным. Она ощутила, что ей больше не нужно доказывать свою значимость и пытаться быть больше по значению, старше по возрасту: все теперь сделает одно только ее положение. Вид у нее был важным, но надо отдать должное: она погружалась в работу рьяно и вскоре поняла, что откровенное ябедничество и желание, чтобы тебя похвалили на фоне других, никак не связаны с действительностью, в которой взрослые обижали детей, с детьми случались страшные истории, родные матери их бросали и никак не хотели быть ответственными. Она больше не искала в детях изъяны, она их пыталась защитить. К слову, своих детей у Нормы не было, ни в тридцать, ни в сорок, ни в пятьдесят она не смогла уже ими обзавестись, все больше уходя в работу. Ее сердце все мягчело и мягчело, и только ее начальник Мюллер не давал ей отдаться работе всецело, сердечно, постоянно подгоняя отчетами, формальностью, отстраненностью. Мюллера давно сломала система, убив какую-либо мотивацию, а осточертевшие отчеты, которые он выбивал из подчиненных кровью, он даже не читал, предпочитая им псевдонаучные статьи в тиши своего кабинета, не жалующего посетителей. Вразрез идущие цели начальника и подчиненной вызывали лишь раздражение у одного и постоянное чувство вины о том, что что-то сделано не так, у другой. К сожалению, в этом союзе Норме не хватало настойчивости и твердости, чтобы переломить сложившийся порядок, который Мюллер выстраивал здесь годами, уже почти подходя к своей пенсии. Каждый раз очередное разочарование в себе возвращало Норму мысленно в тот день, когда она провалила экзамены в академии, заставляя делать вывод постфактум о том, что она, скорее, занимается в жизни не своим делом.

Шло время, Норма старела, жизнь ее, к тому же бездетная, тускнела, как и мебель в ее рабочем кабинете, и только мысли о том, что по-настоящему полезной кому-то ей еще предстоит быть, спасали ее от периодически возникающей хандры и ощущения бесцельного нахождения в стенах здания Югендамта. Каждый новый день она мечтала прожить абсолютно по-новому, продолжая верить в себя и в то, что этот день еще не последний.

Звонок телефона в ее кабинете раздавался очень часто, звонил, как правило, Мюллер и приказным тоном отдавал задания, даже не думая о том, возможно ли их вообще было выполнить. Заведя привычку помечать номер очередного задания, Норма делала запись в своем ежедневнике. При общении с кем-то из коллег это могло бы стать поводом для отпускаемых ей хохм или даже пантомимных сценок, в которых из открываемого ежедневника вываливался бы этот список. Но, по правде сказать, все это бурлило лишь в фантазии Нормы, потому как свое положение в стенах Югендамта она оценивала слишком незначительным, чтобы навлекать на себя излишнее внимание своего начальника, к тому же чувство юмора у него отсутствовало напрочь и шутку бы он не оценил.

Норма буднично подняла трубку телефона и вопросительно протянула:

– Да-а-а?

– Добрый день, Норма? – обратились к ней, вопрошая в ответ.

Норма тут же внутренне собралась, понимая, что звонит не Мюллер.

– Да, это я, здравствуйте.

– Меня зовут Юлия Вергазова, я… я, – замешкалась девушка. – Это очень длинная история, и, мне кажется, вы могли бы мне помочь, – наконец-то начала выдавать речь целыми предложениями Юлия, собравшись с мыслями. – Могли бы мы встретиться?

– По какому вопросу? – насторожилась Норма. Ею давно никто не интересовался, жизнь ее превратилась в рутину, и она понятия не имела, зачем бы она вообще могла кому-то понадобиться.

– Я боюсь, с ходу вы можете не вспомнить единичный случай из вашей многолетней практики… да и у меня, – снова помедлила Юлия, – нет каких-то конкретных вопросов, – и, очевидно подумав, добавила: – Мне бы хотелось узнать, что вообще вам известно и что вы сможете вспомнить по делу Эвана Кенига, мальчика, чья мать…

Юлия не успела закончить, как собеседница прервала ее: «Была найдена повешенной в собственном доме».

Юлия была удивлена и, оцепенев, протянула: «То-о-очно».

Да, Норма Шмидтд серьезно относилась к своей работе, и какие-то из дел врезались ей в сердце, как дело об Эване Кенниге.

Глава 9

Бебель думал, что окажется в неблагоприятном районе Амстердама, но на парижское гетто, которых там было сполна и на которых он насмотрелся, эти окрестности не походили. На его взгляд, юго-восточный Зейд-ост был просто районом ниже уровнем жизни, и то это не бросалось в глаза, а становилось заметным, если придираться.

А лично Бебелю такие мысли напрашивались из-за наличия внутреннего ощущения, чего ему стоит ждать, куда он едет и зачем. Это предвкушение превращалось в омерзение. Вот это заведомо ожидаемое неблагополучие и окрашивало все то, что было вокруг. Но ничуть не потерянная архитектура, озеленение, ухоженные улочки разуверили его, хотя мигранты и часто попадались на глаза. Бебель добрался до нужного адреса минут за двадцать. На метро, от центральной станции железнодорожного вокзала, находящегося в непосредственной близости с отелем, в котором мужчина жил, доехав по желтой линии до станции «Гейн». Район Зейд-ост был достаточно отдален от центра, и турист никогда бы не забрел в него случайно, поэтому Бебель подготовился заранее, хорошо изучив карту.

С виду дом был хромой, словно перекошенный на одну сторону. Двухэтажный. На втором этаже в одной из квартир явно был пожар: вместо рам трех подряд окон зияли черные пустоты, словно ходы в берлоги с оставшимися на видимых частях следами от грязной мокрой шерсти. Несимметричные, словно штрихи от художественной кисти, которую макнули в стакан с уже грязной от смешавшихся красок водой, и неталантливо нанесли на предмет, который уже, похоже, ничем нельзя было испортить, а значит, было не жаль. Бебель чуял запах, не доносящийся до него в действительности, и не видел того, что было прямо перед глазами. Какой-то дурман охватил его, пелена. Праздный восторг, интерес, уверенность в своей правоте, будущей победе, в признании, в сопутствии удачи – всем этим Бебель был болен, несмотря на свою, казалось бы, обыденную приземленность.

Но и эта земля время от времени приминалась под ним от тяжести собственного чванства.

«Что это?» – раз за разом спрашивал себя опечаленный Франц, сталкиваясь с неудачей в очередной раз после столь завышенных требований к обстоятельствам, не находя ответа, понимая и ругая себя, однако переделать себя он уже никак не мог. «В конце концов, у каждого должен быть свой почерк», – все же находил для себя ответ Франц после долгих раздумий.

Оказавшись перед нужной дверью, Бебель позвонил в звонок, но, вероятно, тот не работал, потому что его не было слышно и к двери так никто и не подошел. Тогда он постучал. Дверь открыли. На пороге стояла женщина лет сорока, одетая в халат, выглядевший не слишком опрятно. Из помещения до Бебеля сразу же дошел запах сигарет и так обдал смог, что захотелось проморгаться.

– Здравствуйте… – успел только поздороваться он.

– Вы за вещами Ритки. Такие к нам редко захаживают, – женщина хоть и сделала вроде бы ему комплимент, но видом этого никак не выразила, наоборот, безразлично отошла в сторону, освободив проход, тем самым показав Бебелю, что тот может войти.

Он вошел.

Квартира была насквозь пропитана запахом, не похожим ни на что определенное, но при этом очень неприятным. Буквально все источало его: стены, мимо которых медленно Бебель проходил, пол.

На полу в прихожей он еле прошел, умудрившись не наступить на чью-то обувь, ею был заставлен весь проход: бессчетное количество пар тапок, кед, сапог. Вся обувь была грязная, рваная, старая.

Ступая на половицы – щели между ними ходили ходуном, – он вспомнил, как в семилетнем возрасте ходил на уроки игры на пианино. Ему нравился запах, исходящий от инструмента в момент игры. Он нажимал на клавиши, из-под них вылетал воздух с приятным ароматом, то ли впитавшим духи преподавательницы, то ли это был запах дерева, залежавшегося бархата или сукна, а может, клея на сосновой древесине, какой-то такой дурманящий, мягкий, обволакивающий. А игра его, по словам педагога, становилась все эмоциональнее. Мальчиком Франц просто хотел, чтобы дыхание инструмента доносилось до него лучше, оттого-то он и прилагал усилия.

Сейчас он шел и видел на свету, как из-под половиц вылетают, поднимаясь вверх, струйки пыли, а вместе с тем до его носа доносится все тот же зловонный запах, которым здесь было пронизано все.

Проход по длинному коридору был чем-то загроможден. Франц шел за женщиной мимо проходов, ведущих, по всей видимости, в разные комнаты, но все двери были заперты. Помещение походило на общежитие или коммуналку.

Света было очень мало, только от ламп, висевших без плафонов, и то слишком тусклых. При таком освещении едва было что-то можно разглядеть вокруг, однако просматривались стены, на которых больше всего виднелись следы освещения. Наперекор всему остальному, стены были увешаны репродукциями работ с церковными мотивами. Работы были дешевыми, без рам, некоторые частично поврежденные, какие-то даже обугленные, это были репродукции полотен художников разных школ, эпох и стран. Из-за такого сумбурного скопления слишком разного все это выглядело нелепо, любой мотив на них казался сдержанным и блеклым. Когда Бебель стал осматриваться по сторонам, то начал замечать кое-где и другую церковную атрибутику. И как бы такое обилие картин с божественными ликами и кое-где давно потухшими лампадами ни выглядело в данном месте глупым, среди всего другого уродства смотреть хотелось как раз-таки на эту бессмысленность.

Они остановились возле двух коробок, стоявших друг на друге.

– Вот ее вещи, можете забирать, – женщина поводила рукой по воздуху туда-сюда, от коробок к двери и обратно.

– Можно просто взять их себе? – Бебель уточнил, чтобы быть уверенным в том, что на них больше никто не претендует.

– Да мы бы тебя не позвали. Зачем пришел, то и сделай, – женщина с легкостью уже попрощалась с вещами, как будто с обузой, – проход освободишь нам, избавишь от хлама.

– А почему сами тогда просто не выбросили, раз это хлам? – поинтересовался Бебель.

– Ждали хозяйку, – ответила женщина, крутя на пальце свободное кольцо, на которое были нанизаны с десяток ключей. – По первой ждали, потом же, черт бы с ней, лишь бы не появлялась, а коробки так и остались. Как о ней перестали думать, так и о них. Оглянись: здесь добра навалом, разве все упомнишь.

– Хорошо. Могу я задать вам несколько вопросов? – произнес Бебель и сам же испугался, не прозвучал ли его тон слишком официально.

– Стоп. Ты что, коп? – агрессивно спросила женщина, начав махать руками в сторону двери. – Давайте тогда…

Бебель поспешил ее утихомирить:

– Нет, нет, что вы! Успокойтесь, пожалуйста…

Женщина как будто больше не хотела тратить на эту формальность время:

– Раз нет – хорошо. Давай, бери коробки, и на выход, вместе с ними.

– Но я хотел спросить о Рите.

– А что о ней спрашивать. Была! И вот уже нет. Что спрашивать о человеке, которого нет? Слава богу.

– Вы думаете, ее нет в живых?

– Я вообще о ней не думаю! – оборвала его женщина. – Все, давай вали отсюда. – Женщина была груба, но незлобна; заметив свое же собственное бескультурье, она поправилась: – Идите уже, пожалуйста, отсюда, я ничем больше не смогу вам помочь. Мне нужно работать, времени уже навелось, – она показала на часы, – мне работать нужно, деньги нужны.

– Вы бы сразу так и сказали, – Бебель достал из кармана брюк кошелек и вынул из него купюру, протянул собеседнице банкноту в пятьдесят евро.

Женщина недовольно цокнула, оглянулась по сторонам, будто за ними кто-то мог смотреть, и, взяв деньги, процедила:

– У вас есть пять минут, идите за мной, на кухню.

На общей кухне даже при наличии окон света было так же мало. Полумрак, хотелось протереть глаза, несмотря на то что на улице стоял ясный день. Годами немытые два окна почти не просвечивали. В углу Бебель заметил печь, похожую на самодельную, с приоткрытой дверцей, за которой виднелись почерневшие контуры; казалось, она совсем неспособна давать тепло – только сажу и чад. И это при существовании центрального отопления, хотя здесь радиаторов видно не было.

– Давайте только побыстрее, пожалуйста, у меня много дел, – торопила Бебеля женщина, заметно нервничая при этом и ерзая на месте.

Бебель был удивлен. Если бы они стояли посреди роскошного дома, с ухоженным садом, лужайкой, фарфоровой посудой в буфете и вышитым гобеленом в рамах, висевшим на стенах, он был бы не удивлен, а наоборот, это было бы понятно, что такой дом требует титанического труда и что он не сам по себе просто хорошенький.

Но они стояли посреди места-катастрофы; даже если бы они взялись за него пару часов назад, то все равно бы до конца жизни не хватило времени, чтобы все здесь расчистить, вымыть, вытряхнуть, переставить, и вообще было непонятно, помогло бы это хоть что-то поменять тут в глобальном смысле. «О чем вообще думают люди, чем они заняты, которые здесь живут?» – пронеслась у Бебеля, словно мимо головы, мысль, которая не смогла даже уместиться в ней.

– Простите, – Бебель уже знал, что идет не туда, но он не смог этого сдержать, зажмурившись и вжав плечи, как ребенок, который заранее жалеет о том, что он делает; спросил, даже слегка приглушив тон: – Чем вы здесь занимаетесь, чем заняты? И кто эти люди, они снимают здесь у вас жилье?

– Мы? – она явно не ждала, что речь пойдет о ней самой, отчего, невольно усмехнувшись, добавила: – При чем здесь вообще мы? – и тут же поправилась, – я, – с раздражением сказала она, – я, мы, какая вообще разница, вы не об этом же хотели спросить, какого вообще черта вы…

Бебель не на шутку вывел из себя и без того раздраженную особу и решил сбавить градус, немного увести разговор в сторону, но лишь для того, чтобы, когда удастся спустить пар, вновь к нему вернуться.

– Простите, – проникновенно извинился он. – Я сказал «вы», потому что, когда звонил, другой женский голос перебивал вас. Как будто вмешивался в наш разговор, словно вы сама не в состоянии решить этот вопрос, – Бебель внимательно следил за реакцией собеседницы, главное было не перегнуть, – хотя вроде у вас все отлично получается, мы встретились благодаря вам.

Женщина заметно засмущалась. Наступила любимая часть Бебеля, если он оказывался в ситуации, которая не шла ему на руку. Козырь Бебеля – это сбор информации, которой он умел пользоваться, часто с выгодой для себя. Журналистское правило Франца Бебеля, которое нередко помогало ему достигать желаемого, гласило следующее: «Предложи свои условия». И после того, если жертве нравилось, что предлагал Бебель, вводя ее в то или в иное эмоциональное состояние, ситуация менялась в пользу журналиста.

В данном случае женщина, явно подавленная в своей среде обитания, наконец-то почувствовала поддержку, одобрение, внутренний подъем, относящийся к редко испытываемым ею ощущениям, но безусловно приятным. Отвергать такое было очень сложно, поэтому она и попалась.

– Она не всегда со мной ведет себя так, – начала оправдываться бедняжка, расправляя руками переднюю часть халата, в который была одета. – Это все из детства, она моя младшая сестра. Родители позволяли ей намного больше, чем мне, она была в нашей семье ребенком, а я лишь ее нянькой. Вот она и привыкла указывать мне, – с сожалением в голосе проговорила женщина, но тут же приободрилась и добавила: – Но так не всегда. Когда мы наедине, она хорошо ко мне относится, – тут же волной опустился тон, – иногда, когда хочет, мы с ней хорошо ладим, – небольшая пауза, и напоследок: – Родители давно погибли, она мой единственный родной человек, – на этой фразе у женщины в голосе появилась даже нотка нежности.

Бебель улыбнулся. Именно для нее. Получая новую порцию одобрения от него, собеседница должна думать, что он улыбается ей в ответ. Бебель ничуть не лукавил: он улыбался искренне, но другому. Его позабавило то, как взрослая, огрубевшая, повидавшая жизнь женщина, как ребенок, поддалась на его уловку, попав на эмоциональные горки, на которых Бебель решил ее прокатить. «Ну и не такое видывали», – подумал он.

За долгие годы работы журналистом, общения с полицией, преступниками и другими лицами, жадно скрывающими информацию, – а это именно то, с чем он работал и чем жил, – он досконально изучил психологию, профайлинг и вывел для себя паттерны, которые отрабатывал в своей журналистской практике. Не считая это чем-то неэкологичным, он просто хорошо знал психологию людей. А точнее, стал лучше в ней разбираться за последний год, после своей последней неудачи с Эваном, когда он явно где-то уступил.

– Понимаю вас, не бойтесь брать инициативу: раз она младшая сестра, то нуждается в вашей опеке, хотя бы иногда, – он не стал углубляться в эту тему, на самом деле она не была ему интересной, а перешел к тому, что ему хотелось узнать: – Вы здесь вместе живете, да?

– Да, это наша квартира, она досталась нам давно, еще от Югендамта, когда родители погибли.

– Не буду спрашивать о родителях, чтобы не тревожить вас лишний раз, – на самом деле ему это было просто неважно, – и вы сдаете комнаты посуточно или на длительное время?

– По-разному, – женщина снова начала нервничать.

Бебель это уловил и понял, что эмоционально живо только то, что касается ее самой, сестры и родителей, на темах о чем-то другом она теряет концентрацию, ей становится неинтересно, и она не хочет говорить, возможно, это ее вообще не заботит. Он постарался вернуться на шаг назад:

– А вы с сестрой очень похожи? – он добродушно улыбнулся, но это не сработало, женщина погрубела.

– Мы близнецы.

– Интересно, – он мотнул головой и решил перейти в наступление: – Как вы познакомились с Ритой? Она снимала у вас жилье?

– Очевидно же, – безразлично сказала женщина.

– А как она нашла вас? – Бебель не терял надежду разговорить ее.

– Это надо бы у нее спросить, – съехидничала та.

– А вы знаете, где ее можно найти?

– Не знаю я, сколько раз можно это повторять, чтобы вы наконец-то поняли.

– Она вам сделала что-то плохое? Что вы не хотите говорить о ней, знать ее? – выдвинул свое предположение Бебель.

– Сделала! – вспыхнула женщина.

– Послушайте, что я из вас вытягиваю по слову. Расскажите все как было, и я уйду. Если вам нужны еще деньги, скажите, – доставая кошелек из брюк, проговорил Бебель.

– Нет, мне не нужны деньги. Я вам ничего больше не скажу. Берите коробки и уходите, – совсем похолодела женщина.

Бебелю это тоже уже весьма наскучило, и он направился в коридор, к коробкам, к которым до этого его подводила женщина. Наклонившись, поднял их, они оказались не очень тяжелыми, и направился к выходу. Проходя мимо стопок других коробок, разных вещей, которые были повсюду накиданы и как будто бы отчего-то здесь просто лежали без цели и надобности, Франц подумал: «Какое-то патологическое накопительство мертвой души».

– Оревуар! – Бебель решительно вышел из квартиры, заключив, что глоток свежего воздуха ему сейчас явно не помешает.

***

Зайдя в номер отеля, Бебель, прежде чем взяться за работу, решил согреться. Погода за окном в середине апреля для Амстердама была прохладная, над городом повисло затянутое облаками небо, периодически поливал дождь.

Он зашел в номер, поставил коробки на входе, снял плащ и повесил его на крючок. Поясница Бебеля уже отваливалась, из-за чего хотелось лечь на кровать, немного ее выпрямить. Освободившись от коробок и сняв плащ, он именно так и сделал. Лег поперек кровати на спину. Буквально через пару минут, почувствовав сладостное расслабление, он дико захотел закурить. А пачка папирос осталась в плаще, он тяжело поднялся и направился в коридор. Подойдя к двери, взялся за край висящего плаща, чтобы его раскрыть, как веер. Ему в нос ударил тошнотворный запах. Тот самый, среди которого он так долго пробыл и которым успела пропитаться его одежда. А самыми зловонными были коробки, впитывавшие в себя эту вонь, вероятно, не один год.

Бебель в панике схватил пакет и принялся засовывать в него плащ, сдернутый с крючка, и так же рьяно начал сдирать с себя одежду и складывать ее в тот же полиэтиленовый пакет.

Коробки он перетащил в ванную комнату и включил вентиляцию. Раскрыв коробки, он увидел внутри них стопки бумаг и вывалил их на пол в ванной. На удивление от самих бумаг пахло только лишь залежавшейся бумагой, сами листы кое-где имели пожелтевшие края. Запах исходил от самих коробок, поэтому Бебель вынес их за пределы номера, выставил в коридор и, вернувшись в ванную, принялся раскладывать на полу бумаги, не нарушая хронологию, все ровно в том же порядке, в котором они были сложены.

Он начал осматривать ковер, выстилавшийся перед ним из бумаг, обрывков, даже старых документов. И были среди этого хлама старые фотографии, и даже детская книжка со сказками, и молитвослов. Последние никак не вязались с образом Риты, который у Бебеля выстроился в голове. Он начал поднимать с пола отдельные предметы и разглядывать их.

Обрывок книжной страницы:

Если кто-то ищет здоровье,

спроси его сперва,

готов ли он в дальнейшем расстаться

со всеми причинами своей болезни, –

только тогда ты сможешь ему помочь.

Сократ

Бебель отложил этот лист на столешницу раковины и принялся дальше скользить взглядом по предметам, ставшим единым полотном, лежавшим сейчас перед ним.

Он увидел аптечные рецепты и поднял их. Имя пациента, врача и диагноз оставались прежними. Менялся возраст и дозировка выписываемых препаратов.

Выдан – Рите Берзиной.

Возраст – 18 лет.

Диагноз – зависимость от психоактивных средств и расстройства, возникающие вследствие злоупотребления психоактивными веществами.

Несколько рецептов были закрыты и имели об этом отметку: «Погашен», некоторые даже не открыты, то есть по ним не брали лекарств. Бебель начал разбирать рецепты по дате их выдачи. Эти почти что одинаковые бумажки мелькали перед его глазами до тех пор, когда он не понял, что, пока он просчитывает в своей голове временные промежутки, между которыми он двигался, перебирая рецепты, в его поле зрения попали конверты, лежавшие там, внизу, на общем полотне. Он отложил рецепты и наклонился к конвертам. Они были очень помяты, некоторые порваны, с пожелтевшими краями. Кое-какие конверты явно пытались поджигать: края были обуглены. Бебель увидел конверт, на котором лучше всего сохранились данные отправителя и получателя. Его глаза при этом расширились. Он схватил письма и вышел из ванной. Ему буквально не хватало воздуха: от увиденного перехватило дыхание.