Комментарии к метафизике Аристотеля. Книга первая

τὰ μὲν οὖν ἄλλα ταῖς φαντασίαις ζῇ, καὶ ταῖς μνήμαις, ἐμπειρίᾳ δὲ μετέχει μικρόν, τῷ δὲ ἀνθρώπων γένει καὶ τέχνῃ καὶ λογισμοῖς. γίνεται δ' ἐν τοῖς ἀνθρώποις ἐμπειρία μὲν ἀπὸ τῆς μνήμης· αἱ γὰρ πολλαὶ μνῆμαι τοῦ αὐτοῦ πράγματος μιᾶς ἐμπειρίας δύναμιν ἀποτελοῦσιν· καὶ δοκεῖ σχεδὸν ἐπιστήμῃ καὶ τέχνῃ ὅμοιον ἡ ἐμπειρία. ἀποβαίνει δ' ἐπιστήμη καὶ τέχνη διὰ τῆς ἐμπειρίας τοῖς ἀνθρώποις. ἡ μὲν γὰρ ἐμπειρία τέχνην ἐποίησεν, ὥς φησι Πῶλος, ὀρθῶς λέγων, ἡ δ' ἀπειρία τύχην. ἡ δὲ τέχνη ὅταν ἐκ πολλῶν τῆς ἐμπειρίας ἐννοημάτων μία καθόλου μία γένηται περὶ τῶν ὁμοίων ὑπόληψις. τὸ μὲν γὰρ ἔχειν ὑπόληψιν ὅτι καλλίᾳ κάμνοντι τουδὶ τοῦ νοσήματος ὠφέλησε, καὶ Σωκράτει, καὶ καθ' ἕκαστον οὕτω πολλοῖς, ἐμπειρίας ἐστί· τὸ δ' ὅτι πᾶσι τοῖς τοιοισδὶ κατ' εἶδος ἓν ἀφορισθεῖσι, κάμνουσι τὴν τοιανδὶ νόσον, συμφέρει, οἷον τοῖς φλεγματώδεσιν, ἢ χολώδεσιν, ἢ πυρέττουσι καύσῳ, τέχνης.

В этом месте заметь, что человеческая жизнь, которая управляется одним лишь разумом, находится на низшей ступени, какова жизнь многих, которые живут в полном покое и не уделяют внимания никакой дисциплине; та же, которая управляется опытом, — на средней ступени, поскольку опыт, если и не вполне, то некоторым образом всё же совершенствует разум и располагает к искусству; та же наконец, которая управляется искусством, — на высшей, так как разум вполне совершенствуется искусством. Но это сказанное понимай о совершенствах, которые человек может приобрести силами природы, чтобы не исключалось водительство святой веры, которое выше того, что достигается искусством.

Заметь также, что жизнь, управляемая искусством, может делиться на столько же ступеней: ибо она управляется либо искусством практическим служебным, либо практическим повелевающим, либо всецело созерцательным, — каковые ступени Аристотель различает в продолжении этой главы.

Может быть и другое основание, почему Аристотель воспользовался скорее сравнительными, чем положительными именами, а именно чтобы показать, что бессловесные животные не суть воистину и в собственном смысле благоразумные или способные к обучению, но [таковы] некоторым образом и по сравнению с другими, — каким образом мы говорим, что железо легче свинца, не потому, что оно воистину и в собственном смысле легко, но лишь сравнительно, как обычно говорится. И не препятствует [этому] то, что Аристотель вскоре пользуется положительными именами: достаточно было однажды обозначить, что это не следует принимать в собственном смысле. Если же кому-либо не понравится чтение Александра (которое, однако, нам представляется и более истинным, и более подходящим), он, во всяком случае, из сказанного будет иметь [указание], каким образом должно изъяснять слово Dociliora. Впрочем, хотя чтение Александра и нравится, изъяснение [его] однако не нравится. Ибо, во-первых, он смешивает слово Dociliora со словом Prudentiora. Затем полагает, что слово Dociliora может быть принято вместо «более способные к познанию». Наконец, доказывает это самое из того, что восприятие через чувство есть некая дисциплина, — что, конечно, не согласуется с тем, что говорится Аристотелем.

k Cætera igitur imaginationibus, &c. Переход делает от трёх уже упомянутых ступеней познания бессловесных животных к другим трём ступеням познания человеческого. А поскольку каждое [существо] по тому действию, которое в нём превосходнейше (если только состояние природы не извращено, как у порочных людей), естественно называется живущим, — Аристотель говорит, что бессловесные животные частью живут фантазиями, или воображениями, частью памятью, частью же несовершенным некоторым опытом. И воображениями живут животные первого рода, которые наделены только чувствами вкуса и осязания: чувство ведь, воображение и стремление общи всем животным, как явствует из 3-й книги «О душе». Однако воображение их несовершенно и не может исполнять своё назначение, если только внешнее чувство не воспринимает ту же вещь. Памятью же живут животные второго рода, которые имеют память без слуха. Несовершенным же опытом — те, которые имеют и память, и слух: ибо несовершенное обучение, или, вернее, переносное, приобретается несовершенным опытом, как совершенное обучение — совершенным опытом. Человеческий же род живёт тремя другими ступенями познания: разумом, опытом и искусством. Аристотель, однако, когда говорит: genus autem hominum & arte viuit, & ratione, — именами крайних ступеней указывает на среднюю.

τὰ μὲν οὖν ἄλλα ταῖς φαντασίαις ζῇ, καὶ ταῖς μνήμαις, ἐμπειρίᾳ δὲ μετέχει μικρόν, τῷ δὲ ἀνθρώπων γένει καὶ τέχνῃ καὶ λογισμοῖς. γίνεται δ' ἐν τοῖς ἀνθρώποις ἐμπειρία μὲν ἀπὸ τῆς μνήμης· αἱ γὰρ πολλαὶ μνῆμαι τοῦ αὐτοῦ πράγματος μιᾶς ἐμπειρίας δύναμιν ἀποτελοῦσιν· καὶ δοκεῖ σχεδὸν ἐπιστήμῃ καὶ τέχνῃ ὅμοιον ἡ ἐμπειρία. ἀποβαίνει δ' ἐπιστήμη καὶ τέχνη διὰ τῆς ἐμπειρίας τοῖς ἀνθρώποις. ἡ μὲν γὰρ ἐμπειρία τέχνην ἐποίησεν, ὥς φησι Πῶλος, ὀρθῶς λέγων, ἡ δ' ἀπειρία τύχην. ἡ δὲ τέχνη ὅταν ἐκ πολλῶν τῆς ἐμπειρίας ἐννοημάτων μία καθόλου μία γένηται περὶ τῶν ὁμοίων ὑπόληψις. τὸ μὲν γὰρ ἔχειν ὑπόληψιν ὅτι καλλίᾳ κάμνοντι τουδὶ τοῦ νοσήματος ὠφέλησε, καὶ Σωκράτει, καὶ καθ' ἕκαστον οὕτω πολλοῖς, ἐμπειρίας ἐστί· τὸ δ' ὅτι πᾶσι τοῖς τοιοισδὶ κατ' εἶδος ἓν ἀφορισθεῖσι, κάμνουσι τὴν τοιανδὶ νόσον, συμφέρει, οἷον τοῖς φλεγματώδεσιν, ἢ χολώδεσιν, ἢ πυρέττουσι καύσῳ, τέχνης.

В этом месте заметь, что человеческая жизнь, которая управляется одним лишь разумом, находится на низшей ступени, какова жизнь многих, которые живут в полном покое и не уделяют внимания никакой дисциплине; та же, которая управляется опытом, — на средней ступени, поскольку опыт, если и не вполне, то некоторым образом всё же совершенствует разум и располагает к искусству; та же наконец, которая управляется искусством, — на высшей, так как разум вполне совершенствуется искусством. Но это сказанное понимай о совершенствах, которые человек может приобрести силами природы, чтобы не исключалось водительство святой веры, которое выше того, что достигается искусством.

Заметь также, что жизнь, управляемая искусством, может делиться на столько же ступеней: ибо она управляется либо искусством практическим служебным, либо практическим повелевающим, либо всецело созерцательным, — каковые ступени Аристотель различает в продолжении этой главы.

Наконец, заметь, что в собственно так называемом опыте усматриваются две вещи: одна — множество навыков помнить прошлое, рождённых из многих припоминаний, что есть как бы материальное; другая — сопоставление вещей, или событий, которые этими навыками удерживаются в памяти, что есть как бы формальное. Итак, когда ты слышишь, что у бессловесных животных есть несовершенный опыт, а у человека — совершенный, понимай это сказанным потому, что в человеке усматривается и то, и другое, у бессловесных же — только то, что материально. Ибо то, что в человеке делает сопоставление одной вещи с другой, то в бессловесных животных делает инстинкт, или сила природы.

Fit autem ex memoria. Поскольку опыт и искусство не врождены людям от природы, Аристотель учит, каким образом они рождаются. Итак, он говорит, что опыт рождается из многих припоминаний одной и той же вещи, то есть одного и того же свойства, наблюдаемого во многих сходных между собой индивидах. Если кто-либо припомнит, что это или то лекарство помогло Каллию, а также Сократу и другим, страдавшим той же болезнью, и эти события сопоставит между собой, — он приобретёт собственно так называемый опыт этого лекарства. Когда же Аристотель говорит, что опыт почти подобен знанию и искусству, он принимает имена знания и искусства для одного и того же навыка, как часто в этой главе. А каким образом опыт подобен искусству, он вскоре покажет. Наконец, мы употребили здесь слово Recordationes вместо слова μνῆμαι, которое едва употребляется во множественном числе; и здесь речь идёт о человеческой памяти, которой одной, если говорить точно, подходит слово «припоминание», — не потому, что припоминание и воспоминание совершенно одно и то же (воспоминание свойственно только человеку: воспоминание ведь всегда соединено с рассуждением, переходящим от того, что он знает, к тому, что не приходит на память; припоминание же говорится о любом акте памятования, даже простом и без рассуждения), — но потому, что имя припоминания, по-видимому, предполагает некоторое свободное узнавание прошлого, которого нет у бессловесных животных.

n Per experientiam autem. Он учит, что искусство рождается из опыта. В этом он одобряет мнение Пола, который у Платона в «Горгии», отвечая Херефонту за Горгия, пользуется этим самым мнением. И хотя не отсутствуют те, кто в этом месте ἀπειρία толкует как «неопытность», мы, однако вместе с другими предпочли «неопытность» [в смысле inexperientia]. Ибо слово «неопытность» повсюду употребляется для обозначения незнания, и многие неопытные могут быть наделены знанием, как учит Аристотель в этой самой главе. Говорится же, что неопытность породила судьбу, или, как выражается Пол, «блуждает по воле судьбы»: потому что, когда мы предпринимаем что-либо, не имея опыта в подобных вещах, хотя делаем это обдуманно, мы всё же, по-видимому, вверяем дело случаю и судьбе. Отсюда происходит, что, если когда-либо это удаётся по [нашему] желанию, можно не без основания сказать, что удалось случайно и по счастливой случайности.

Fit porro ars, cum ex multis experientiæ notionibus vna de similibus existimatio in vniuersum oritur. Он излагает способ, которым искусство рождается через опыт, и говорит, что тогда [это происходит], когда из многих понятий опыта возникает одно общее суждение о сходных [вещах], из которого остаётся некоторый навык, по которому мы обо всех сходных [вещах] судим в общем, — как если кто-либо из долгого наблюдения лечения приобрёл тот навык, по которому судит, что всем поражённым определённым видом болезни приносит пользу определённый вид лекарства. Об этом подробнее следует говорить в конце главы. Пока же заметь, что Аристотель не без причины сказал, что искусство возникает из многих понятий опыта, а не из многих опытов. Ибо нет необходимости, чтобы для порождения искусства сходились многие привычные опыты, которые всегда относятся к вещам различных видов, но [необходимы] многие эксперименты, или акты опытного познания, которые могут относиться к индивидам низшего вида. Ибо Аристотель называет здесь искусством не только тот навык, который относится к вещам различных видов, поскольку они между собой сходны в роде, но и тот, который относится к индивидам, различающимся только числом, как к больным, страдающим одним и тем же видом болезни. Если бы искусство принималось только за соединение многих заключений, тогда Аристотель сказал бы, что оно рождается из многих опытов. Заметь также, что слово Præfuisse не следует принимать в последнем месте в том смысле, в каком оно ограничивается только значением прошедшего времени. Ибо искусство высказывает нечто не только о прошедшем, но о всяком различии времени, или, вернее, абсолютно и просто. Однако в этом деле Аристотель пользуется словом прошедшего времени, потому что грекам свойственно пользоваться этим различием времени для обозначения того, что обычно происходит вообще, — как и сказано было немного ранее. Experientia artem genuit. И это означает «порождать обычно». Что в пословицах и общеупотребительных изречениях встречается чаще, как у Исократа в «Поучении к Демонику»: κάλλος μὲν ἢ χρόνος ἀνήλωσεν, ἢ νόσος ἐμάρανεν — то есть «красота либо временем уничтожена, либо болезнью увяла», — [употребляется] вместо «обычно уничтожается или увядает». То же самое иногда можно наблюдать и у латинян, как в той пословице: Multas amicitias silentium diremit, которой тем же образом пользуются греки; и у Вергилия: Cum duo conuersis inimica in prælia tauri Frontibus incurrunt, pauidi cessere magistri. Причина этой формы речи, по-видимому, та, что из наблюдения прошлого понимается, что следует судить о будущем и о всяком времени.

o Atque ad agendum quidem. Чтобы предпочесть искусство опыту, он сравнивает опыт с искусством и прежде всего в отношении действия, когда говорит: Experientiam, si sola actio spectetur, non esse inferiorem arte, sed potius superiorem, потому что опытные меньше отклоняются от цели действия, чем те, кто наделён искусством без опытности в вещах. Причину же этого он...

τὰ μὲν οὖν ἄλλα ταῖς φαντασίαις ζῇ, καὶ ταῖς μνήμαις, ἐμπειρίᾳ δὲ μετέχει μικρόν, τῷ δὲ ἀνθρώπων γένει καὶ τέχνῃ καὶ λογισμοῖς. γίνεται δ' ἐν τοῖς ἀνθρώποις ἐμπειρία μὲν ἀπὸ τῆς μνήμης· αἱ γὰρ πολλαὶ μνῆμαι τοῦ αὐτοῦ πράγματος μιᾶς ἐμπειρίας δύναμιν ἀποτελοῦσιν· καὶ δοκεῖ σχεδὸν ἐπιστήμῃ καὶ τέχνῃ ὅμοιον ἡ ἐμπειρία. ἀποβαίνει δ' ἐπιστήμη καὶ τέχνη διὰ τῆς ἐμπειρίας τοῖς ἀνθρώποις. ἡ μὲν γὰρ ἐμπειρία τέχνην ἐποίησεν, ὥς φησι Πῶλος, ὀρθῶς λέγων, ἡ δ' ἀπειρία τύχην. ἡ δὲ τέχνη ὅταν ἐκ πολλῶν τῆς ἐμπειρίας ἐννοημάτων μία καθόλου μία γένηται περὶ τῶν ὁμοίων ὑπόληψις. τὸ μὲν γὰρ ἔχειν ὑπόληψιν ὅτι καλλίᾳ κάμνοντι τουδὶ τοῦ νοσήματος ὠφέλησε, καὶ Σωκράτει, καὶ καθ' ἕκαστον οὕτω πολλοῖς, ἐμπειρίας ἐστί· τὸ δ' ὅτι πᾶσι τοῖς τοιοισδὶ κατ' εἶδος ἓν ἀφορισθεῖσι, κάμνουσι τὴν τοιανδὶ νόσον, συμφέρει, οἷον τοῖς φλεγματώδεσιν, ἢ χολώδεσιν, ἢ πυρέττουσι καύσῳ, τέχνης.

...подобных [вещах] судим в общем, — как если кто-либо из долгого наблюдения лечения приобрёл тот навык, по которому судит, что всем поражённым определённым видом болезни приносит пользу определённый вид лекарства. Об этом подробнее следует говорить в конце главы. Пока же заметь, что Аристотель не без причины сказал, что искусство возникает из многих понятий опыта, а не из многих опытов. Ибо нет необходимости, чтобы для порождения искусства сходились многие привычные опыты, которые всегда относятся к вещам различных видов, но [необходимы] многие эксперименты, или акты опытного познания, которые могут относиться к индивидам низшего вида. Ибо Аристотель называет здесь искусством не только тот навык, который относится к вещам различных видов, поскольку они между собой сходны в роде, но и тот, который относится к индивидам, различающимся только числом, как к больным, страдающим одним и тем же видом болезни. Если бы искусство принималось только за соединение многих заключений, тогда Аристотель сказал бы, что оно рождается из многих опытов. Заметь также, что слово Præfuisse не следует принимать в последнем месте в том смысле, в каком оно ограничивается только значением прошедшего времени. Ибо искусство высказывает нечто не только о прошедшем, но о всяком различии времени, или, вернее, абсолютно и просто. Однако в этом деле Аристотель пользуется словом прошедшего времени, потому что грекам свойственно пользоваться этим различием времени для обозначения того, что обычно происходит вообще, — как и сказано было немного ранее. Experientia artem genuit. И это означает «порождать обычно». Что в пословицах и общеупотребительных изречениях встречается чаще, как у Исократа в «Поучении к Демонику»: κάλλος μὲν ἢ χρόνος ἀνήλωσεν, ἢ νόσος ἐμάρανεν — то есть «красота либо временем уничтожена, либо болезнью увяла», — [употребляется] вместо «обычно уничтожается или увядает». То же самое иногда можно наблюдать и у латинян, как в той пословице: Multas amicitias silentium diremit, которой тем же образом пользуются греки; и у Вергилия: Cum duo conuersis inimica in prælia tauri Frontibus incurrunt, pauidi cessere magistri. Причина этой формы речи, по-видимому, та, что из наблюдения прошлого понимается, что следует судить о будущем и о всяком времени.

o Atque ad agendum quidem. Чтобы предпочесть искусство опыту, он сравнивает опыт с искусством и прежде всего в отношении действия, когда говорит: Experientiam, si sola actio spectetur, non esse inferiorem arte, sed potius superiorem, потому что опытные меньше отклоняются от цели действия, чем те, кто наделён искусством без опытности в вещах. Причину же этого он...

τὰ μὲν οὖν ἄλλα ταῖς φαντασίαις ζῇ, καὶ ταῖς μνήμαις, ἐμπειρίᾳ δὲ μετέχει μικρόν, τῷ δὲ ἀνθρώπων γένει καὶ τέχνῃ καὶ λογισμοῖς. γίνεται δ' ἐν τοῖς ἀνθρώποις ἐμπειρία μὲν ἀπὸ τῆς μνήμης· αἱ γὰρ πολλαὶ μνῆμαι τοῦ αὐτοῦ πράγματος μιᾶς ἐμπειρίας δύναμιν ἀποτελοῦσιν· καὶ δοκεῖ σχεδὸν ἐπιστήμῃ καὶ τέχνῃ ὅμοιον ἡ ἐμπειρία. ἀποβαίνει δ' ἐπιστήμη καὶ τέχνη διὰ τῆς ἐμπειρίας τοῖς ἀνθρώποις. ἡ μὲν γὰρ ἐμπειρία τέχνην ἐποίησεν, ὥς φησι Πῶλος, ὀρθῶς λέγων, ἡ δ' ἀπειρία τύχην. ἡ δὲ τέχνη ὅταν ἐκ πολλῶν τῆς ἐμπειρίας ἐννοημάτων μία καθόλου μία γένηται περὶ τῶν ὁμοίων ὑπόληψις. τὸ μὲν γὰρ ἔχειν ὑπόληψιν ὅτι καλλίᾳ κάμνοντι τουδὶ τοῦ νοσήματος ὠφέλησε, καὶ Σωκράτει, καὶ καθ' ἕκαστον οὕτω πολλοῖς, ἐμπειρίας ἐστί· τὸ δ' ὅτι πᾶσι τοῖς τοιοισδὶ κατ' εἶδος ἓν ἀφορισθεῖσι, κάμνουσι τὴν τοιανδὶ νόσον, συμφέρει, οἷον τοῖς φλεγματώδεσιν, ἢ χολώδεσιν, ἢ πυρέττουσι καύσῳ, τέχνης.

...преступления, говорит, что она [искусство] есть, ибо опыт есть знание единичных вещей, в которых сами по себе вращаются действия. Искусство же — [знание] всеобщего, в котором они [действия] вращаются привходящим образом. И по причине единичных вещей, к которым они [всеобщие вещи] привходят, то есть совпадают, существуют всеобщие вещи. Ибо здесь говорится, что привходит то, что так совпадает с субъектом, что некоторым образом отличается от субъекта; таким образом всеобщие вещи совпадают с единичными. Тем же способом берется слово «привходящее» у Автора в [книге] «О привходящем» 1, в «Эленхах», глава 4, как мы сказали в 9-й книге «Диалектических установлений». По этой, следовательно, причине может случиться, что тот, кто наделен искусством, не знает обстоятельств единичных вещей, которые обычно изменяют всеобщие правила, и потому часто отклоняется от предложенной цели; чего, однако, не так легко допустит тот, кто имеет опыт в вещах и [их] использование.

Но все же знание. [Автор] сравнивает опыт с искусством в отношении познания и говорит, что по способу познания искусство далеко превосходит опыт. И что искусные, по мнению всех, которые сильны только в использовании и опыте вещей, считаются мудрее, потому что всем им более подходит имя мудрости, кто точнее познает вещь.

То, что из этого. Тремя аргументами доказывает, что искусство следует предпочитать опыту в отношении познания. Первый: так как искусные знают причины вещей, а те, кто имеет только опыт, хотя и знают, что вещь есть, однако не понимают ее причины. Отсюда происходит, что архитекторы в большем почете, и считаются мудрее, чем те, кто прилагает руки к искусству для создания произведения, ибо те понимают причины произведения, а эти подобны неким неодушевленным вещам, которые, не имея никакого познания в делании, делают то, причин чего не знают.

И вообще [признак] знающего и т.д. Второй аргумент: [состоит в том], что те, кто наделен искусством, могут учить, то есть демонстрировать вещи, которые они знают, путем и разумом, через причины, которые они знают; те же, кто имеет только опыт, не могут этого делать, ибо не владеют причинами.

В этом месте кто-нибудь скажет, что под именем μεθπχνον (примечание: в тексте стоит μεθπχνον, что является искажением греческого μετεχον — «причастное») не обозначаются те, кто одновременно [владеет] искусством и [находится] в душах, как звучит слово; но тот, кто создает произведение искусства, — это просто ремесленник, каковы те, кто по приказу искусного мастера тянет веревки или приставляет машины. Ибо что иное означает Аристотель, когда говорит, что μετέχοντα (причастные) подобны неодушевлённым вещам, которые не знают того, что делают, хотя они и превосходят их в действии, потому что те действуют по побуждению природы, а эти — по [побуждению] привычки? Он также добавляет, что это словоупотребление не чуждо смыслу имени. Ибо эти [люди], хотя и не действуют искусством, которого не имеют, однако своим служением создают искусное произведение.

Но препятствует [этому] то, что Аристотель в конце главы, обобщая постепенно то, что сказал, охватывает именем искусных τεεμεθτίχνμε (примечание: искаженное греческое слово), из чего следует, что он не обозначает этим словом простых работников, но тех, кто действует по искусству, каковы каменщики и другие подобные мастера. По этой причине мы не сказали просто: «Кто работает руками», но «Мастера». Хотя даже это слово не выражает силы греческого имени, однако оно принимается только для тех, кто работает по искусству. А то, что Аристотель сравнивает их с неодушевленными вещами и учит, что они действуют только по привычке, относится к тому, чтобы мы поняли их отличие от архитекторов, не в простом познании того, что они делают (ибо они действуют по искусству), но в познании причины своих действий. Ибо архитекторы, поскольку владеют причинами вещей, имеют доказательное познание и действуют из навыка знания; те же, поскольку не знают причин, производят произведение искусства только по навыку, приобретенному из привычки к определенному способу действия. Отсюда заключай, что, когда Аристотель в этом месте приписывает искусным познание причины, это не следует понимать в целом обо всех искусных, но неопределенно, чтобы это было истинным в тех, кто являются как бы главными в каждом искусстве, которых он называет архитекторами.

Кроме того, никакой Третий аргумент: ἔτι δὲ καὶ τὸ τέχνων ἐμπειρίας οἰόμεθα μᾶλλον ἐπιστήμην εἶναι. δυνατὸν γάρ, οἱ μὲν διὰ τὴν ἐμπειρίαν, οἱ δὲ διὰ τὸ αἴσθησιν οὐδεμίαν ἡγούμεθα σοφίαν· καίτοι κωλύεταί γε εἶναι αὕτη τῷ καθόλου γνῶσις. ἀλλ' ἐλέγετο τὰ μὲν ὅτι ἀεὶ οὕτως, τὰ δὲ ὅτι τὸ πῦρ. ἀλλ' οὐ μόνον, ὅτι θερμόν. Τὸν μὲν οὖν πρῶτον εἰκός ἐπιστήμην εὑρόντα τέχνην θαυμάζεσθαι ὑπὸ τῶν ἀνθρώπων, μὴ μόνον δὲ τῷ χρήσιμον εἶναί τι τῶν εὑρεθέντων, ἀλλ' ὡς σοφὸν καὶ διαφέροντα τῶν ἄλλων, πλειόνων δὲ εὑρισκομένων τεχνῶν, καὶ τῶν μὲν πρὸς τἀναγκαῖα, τῶν δὲ πρὸς διαγωγὴν οὐσῶν, ἀεὶ σοφωτέρους τοὺς τοιούτους ἐκείνων ὑπολαμβάνειν διὰ τὸ μὴ πρὸς χρῆσιν εἶναι τὰς ἐπιστήμας αὐτῶν. ὅθεν ἤδη πάντων τῶν τοιούτων κατεσκευασμένων, αἱ μὲν πρὸς ἀναγκαῖα, μηδὲ πρὸς τἀναγκαῖα τῶν ἐπιστημῶν εὑρέθησαν, ἐν πρώτοις τοῖς τόποις ἔργα ἔλαβον. διὸ περὶ Αἰγυπτον αἱ μαθηματικαὶ πρῶτον τέχναι συνέστησαν. ἐκεῖ γὰρ ἀφείθη σχολάζειν τὸ τῶν ἱερέων ἔθνος. εἰρήναι μὲν οὖν ἐν τοῖς ἠθικοῖς τίς διαφορὰ τέχνης, ἐπιστήμης, καὶ τῶν ἄλλων τῶν ὁμογενῶν. Οὐδ'…

«Метафизика» A 1, 981a–981b (по нумерации Беккера).

Но вероятно, что тот, кто первым [превзошел] общее чувство. Опустив опыт, поскольку искусство, или знание, делится на практическое и теоретическое, или созерцательное, Аристотель сравнивает их между собой и ставит теоретическое выше практического, потому что оно более достойно имени мудрости. Это он доказывает следующим образом: те, кто первыми изобрели какое-либо искусство сверх общего чувства, были, как вероятно, признаны...

...остальных — мудрее, не только потому, что они принесли, возможно, полезную для человеческой жизни вещь, но гораздо более потому, что они превосходили остальных в понимании и познании вещей. А ведь искусство риторики превосходит практическое [искусство] в познании и понимании; следовательно, оно достойнее имени мудрости. Это положение Аристотель доказывает исходя из того, что, когда уже были изобретены все искусства — как для необходимых нужд жизни, так и для того, чтобы жить приятно, и для приобретения прочих удобств, — мудрейшими были признаны те, кто изобрёл те науки, которые относятся не к какому-либо использованию в жизни, но к одному лишь познанию вещей. Предпосылку подтверждает исход [дел]: ведь теоретические искусства были изобретены после практических, и теми, кто проводил жизнь в досуге, — как математические [искусства] египетскими жрецами, у которых всё — и необходимое, и полезное для поддержания жизни — в изобилии имелось из общественных [запасов]; что ясно также из священных книг, [а именно] из книги Бытия. Из этого видно, что для теоретических [наук] требуется больше понимания, чем для практических, поскольку они нуждались в гораздо большем досуге, чтобы быть изобретёнными. Отсюда Александр заключает: подобно тому, как эти искусства были изобретены благодаря досугу, так и для их использования требуется досуг. Когда ты слышишь, что математические науки были изобретены египтянами, понимай это главным образом об астрологии, для изобретения которой, требовавшего долгого наблюдения за звёздами, был необходим не только досуг, но и свободное и ясное небо.

Наставлять. И по этой причине мы полагаем, что искусство в большей степени, чем опыт, является знанием, потому что искусные могут наставлять, а опытные — нет. Кроме того, мы считаем, что ни одно чувство не является мудростью: ибо хотя эти [чувства] в высшей степени свойственны познанию единичных вещей, однако ни об одном из них не говорят «почему», например, почему огонь горяч, но лишь — что он горяч.