- -
- 100%
- +
Я могла бы просто сбежать и пойти в город, плюнув на договорённость с Густавом, но я чувствовала себя ему обязанной, как и Прийе, кормившей и развлекавшей меня беседой в пути. Совершив немало ужасных вещей, я сохранила в себе остатки чести. Это был бы некрасивый и жалкий поступок. Выходило бы, что самодовольная тварь из мира нормальных людей просто воспользовалась добротой тех, кого все презирают.
Потому, признав своё поражение по всем фронтам, я взяла кофр со скрипкой и пошла к ручью. Берег был суше, чем лесная почва, и я могла позволить себе небольшую прогулку по уединённому, живописному месту. Я нуждалась в одиночестве, за время недолгого соседства с Прийей и Карлой невольно вспомнив, как делила комнату с шумными, беспокойными сёстрами.
В Чикаго у меня была не то что своя комната, а целый этаж в нашем шикарном особняке: санузел с огромной ванной на львиных лапах и гардеробная, размером с ту квартиру, где мы недолго ютились с отцом и девочками. Пока муж был занят своими ужаснымиделами, я была предоставлена сама себе. Красивая птичка в золотой клетке. Я готовилась к его приходу, намывая кожу до блеска, укладывая волосы и часами выбирая наряд, который он с меня снимет. Я ждала его сначала с нетерпением, а потом с содроганием. Замки в моей шикарной клетке запирались не изнутри, а снаружи.
Но я всё равно умудрилась сбежать!
Расстегнув кофр, я любовно погладила скрипку и, приложив её к плечу, пощипала струны, проверяя, как инструмент пережил все потрясения. Одна струна строила ниже, а две выше, и лишь последняя не нуждалась в настройке. Обрадовавшись, что могу посвятить этому достаточно времени, я взялась за дело, но, конечно же, мне не позволили насладиться процессом. Слух, отточенный занятиями музыкой, уловил хруст сухой ветки под чьим-то ботинком. Я тут же уложила скрипку на место и, не распрямляясь, потянулась к сумочке с револьвером.
В этом не было необходимости: человек, нарушивший моё одиночество, был из труппы. Я уже видела издалека его в лагере, хоть и не имела возможности рассмотреть. Все они, на мой взгляд, были диковинками, но этот персонаж заслуживал особого внимания: он носил наглухо застёгнутый плащ и совершенно неподходящую к нему бейсбольную кепку. Прежде мне казалось, что у него просто такая белая кожа, но теперь я чётко видела, что его лицо и шея замотаны бинтами. Вероятно, это показалось ему недостаточной маскировкой, поскольку глаза скрывали солнцезащитные очки, а нижняя часть лица была прикрыта банданой, завязанной на ковбойский манер.
Образ сбивал с толку своей противоречивостью: то ли человек-невидимка, то ли грабитель, то ли просто беглый пациент лечебницы для душевнобольных.
Я выбрала первый вариант — самый безобидный.
— Здравствуйте, человек-невидимка, — как могла вежливо сказала я, надеясь, что чудак под облачением не имеет рта и не сможет вступить в диалог. Мне хотелось, чтобы он оставил меня в покое и шёл дальше своей дорогой.
И на что я только рассчитывала?
— Здравствуй, Ред Скелтон, — откликнулся незнакомец. Сравнение с Вивьен Ли куда больше тешило моё самолюбие, но это тоже не казалось оскорбительным. Если он, конечно, ставил себе такую цель. Предугадать намерения человека, который выглядит так, будто сбежал из египетского отдела Метрополитен, непростая задачка.
И я снова невольно подумала про Вивьен Ли, представив себя в её костюме и гриме Клеопатры. В детстве я обожала этот фильм. Мы с мамой ходили на него, кажется, сотню раз. Я фантазировала, как однажды тоже сыграю какую-нибудь царицу древнего мира.
В сухом остатке мне даже на скрипке не дают поиграть! И я не в Голливуде, а в глухом лесу в такой несусветной дыре, что никогда не нашла бы это место на карте.
«Пожалуйста, — взмолилась я про себя, обращаясь к мумии, — позволь мне тихонько постоять здесь и погрустить о том, что моя жизнь свернула не туда».
— Я чем-то могу вам помочь? — раздражённо спросила я.
Вышло до отвращения плаксиво.
— Себе помогите, — передразнил нарушитель моего спокойствия. — Вы заблудились, разыскивая гольф-клуб? Говорят, здесь неподалёку остановился цирк уродов. Вам лучше вернуться к вашему «Роллс-ройсу» подобру-поздорову.
— Это, по-вашему, похоже на клюшку для гольфа? — искренне возмутилась я, поднимая скрипку за гриф, чтобы язвительная мумия могла её видеть. Демонстрация не произвела на неё впечатления. Скорее него, ведь рост был внушительным, а голос мужским. — И я сама оттуда, — заявила я, — из цирка.
Очки скрывали глаза незнакомца, но я кожей почувствовала его пристальный взгляд и, опомнившись, выпрямилась. До того я так и стояла, склонившись над камнем, где устроила кофр со скрипкой и сумочку, не осознавая, насколько неприличное это положение. С небольшого пригорка, где застыл мой собеседник, открывался отличный обзор на моё бельё в вырезе платья. Засмущавшись, я поправила декольте и одёрнула подол. Подкрадись он ко мне со спины, полюбовался бы чулками и трусиками. И у меня не было гарантий, что он не сделал этого, прежде чем обличить своё присутствие, зайдя с другой стороны.
Омерзительно!
— Не похоже на то, — вынес вердикт он, — дамочки вроде вас и на представления-то не приходят, боясь запятнать репутацию…
— «Вроде вас»! — перебила я, сражённая внезапной догадкой. — Так вы и есть Стефан?
— С чего такое предположение? — поинтересовался он.
— Слышала, что в лагере есть человек, предвзято относящийся к тем… — он не позволил мне закончить мысль, вставив:
— Человек? Урод, вы хотели сказать?
Я захлопнула крышку кофра и нервно дёрнула молнию. Любопытство, которое во мне вызывал этот персонаж, проиграло желанию избежать конфликта, а я чувствовала, что всё к тому идёт. Мне доводилось сталкиваться с общественными стереотипами, когда мне указывали на моё место, — не у плиты, так в той самой гигантской постели с раздвинутыми ногами, но я страдала только за свой пол. Получить пощёчину просто потому, что природа оказалась ко мне благосклонна, наделив красотой и другими достоинствами вместо изъянов, было чем-то за гранью моего понимания.
Какой-то безумный мир, перевёрнутый вверх тормашками!
А он и не думал останавливаться:
— Бегите-бегите, леди, пока ноги целы. Вам не место в «Vice Versa».
Я хотела ответить, что сама разберусь, но меня слишком заинтриговала ничем не прикрытая агрессия в отношении моей скромной персоны. Я поднялась на холм и, поравнявшись с собеседником, уставилась в его лицо, скрытое за этим нелепым маскарадом. Невозможность прямого зрительного контакта меня только раззадорила. Это было… унизительно.
Словно он — чумной доктор в своей защитной маске, а я — рассадник заразы.
Но я была нормальной. Я, а не он.
— И что же мы вам такое сделали?! — выпалила я.
— Серьёзно? — из-под банданы и бинтов донёсся глухой смех. — Вы всегда нас ненавидели и считали хуже себя. Но нечто уродливое в вас, что вы не готовы признать, вас к нам так и тянет. Разумеется, пока никто не видит. Вы лицемерны в своём желании оставаться чистыми и непогрешимыми.
Я вспомнила, что мне сказал карлик после того, как я побывала в том злополучном фургоне, испытав на себе все прелести, как он выразился, «комплимента от заведения».
Спина покрылась холодным потом. Я поёжилась. Мне и без того было неуютно в обществе неприятного типа в мрачном лесу. В наступившей паузе я услышала, как капли падают с веток, и шуршит вода в ручье.
Бежала бы и правда, пока ноги целы.
Ядовитый ответ крутился на языке, но воспоминания о пережитом так и оживали в моём сознании. Обволакивающая темнота. Жар чужого дыхания. Прикосновения. Рваная рана на загривке, спрятанная под воротничком платья от посторонних, но не от меня.
Напоминание, что я не была ни чистой, ни непогрешимой.
— Лично я вам ничего не сделала, — пробормотала я дрогнувшим голосом. — Ненавидя нас только за то, что мы другие, вы уподобляетесь тем, кто ненавидит вас.
Едва передвигая ноги, ставшие ватными, я побрела вверх по склону в направлении лагеря. Ветви деревьев шлёпали меня по плечам, а кусты цеплялись за подол платья, но я не придавала этому значения. Этот разговор истощил все мои силы. Я планировала не то спрятаться в трейлере Прийи и посидеть в тишине, не то забрать чемодан и сбежать. До Спрингфилда каких-то шесть-семь миль. Выйду сейчас — есть шанс добраться до темноты.
Заслышав шаги, я обрадовалась, что вредный человек-невидимка раскаялся за свои словесные пируэты и попытается как-то сгладить ситуацию.
Разбежалась!
— Вы для этого навязались с нами? — ехидно спросил он. — Продемонстрировать, какая вы добрая душа, способная испытывать сострадание к отверженным?
Чаша моего терпения переполнилась. За последние несколько дней я пережила больше потрясений, чем за последние несколько лет, а я видела много страшных вещей. Я больше не способна была сохранять самообладание, когда меня специально старались вывести из себя. И зачем? Почему нам было не разойтись относительно мирно?
— Нет, чёрт возьми, я с вами не «навязывалась»! — крикнула я. — Просто забыла бумажник в своём грёбаном «Роллс-ройсе» и не смогла расплатиться за услугу, оказанную мне вашим похотливым монстром! Пришлось остаться и отрабатывать!
Наверное, упомянув этот инцидент, я нарушила какое-то табу, а представления и все несчастные выродки — только прикрытие для главного аттракциона, о котором не принято говорить вслух. Ведь все хотят остаться «чистенькими и непогрешимыми». Уроды — не исключение. Иначе чем они будут попрекать простых людей?
Он отстал.
Победа в этом раунде осталась за мной, но не принесла должного удовлетворения.
Глава третья.
И хоть меня утешала мысль, что мой будущий муж будет молодым, богатым и красивым, я всё равно страшилась замужества. Я проплакала всю ночь накануне знакомства с сыном мистера Эспозито, накрывшись одеялом с головой и сотрясаясь от беззвучных рыданий до самого рассвета. Услышь сёстры — несомненно, подняли бы меня на смех. Разделяя с ними комнату, я давно научилась быть незаметной в проявлениях чувств. Им нельзя было видеть слабость, и они принимали мою сдержанность за чёрствость.
Утром я долго умывалась ледяной водой, чтобы вернуть лицу свежесть, и теперь лишь покрасневшие глаза выдавали мой маленький срыв. Девочки не заметили. Они умчались в школу, а я осталась, сказавшись больной. Отец велел мне так поступить — мне стоило подготовиться к ужину с семьёй Эспозито. Ради такого он и сам не пошёл на службу. Оказывается, мистер Эспозито не был его начальником. Отец выполнял какие-то его поручения в свободное время и, кажется, получал за них куда более щедрое жалование, нежели за работу портье в отеле.
Он явно нервничал и крутился на кухне, куря сигарету за сигаретой. Банка из-под консервированного горошка была доверху полна окурков. Он то слушал радио, то читал газету, но по большей части глазел в окно, постукивая пальцами по столешнице.
Я ответственно подошла к выбору наряда, но, увы, это не составило особой сложности. У меня было не так уж много вещей: всего одно платье — праздничное, для походов в церковь, да шерстяная юбка, пара блузок и джемперов, которые я носила в школу. Ни эта одежда, ни та, что была на мне, — домашние штаны и майка, не годились. Я остановилась на платье для церкви, хоть оно и казалось мне нелепым и детским, рассудив, что это лучше, чем ничего.
Отец не одобрил мой выбор: он придирчиво осмотрел меня со всех сторон и покачал головой.
— Нет, Агнес, это никуда не годится, — сказал он. Встав на табурет, он снял с кухонного шкафчика ящик, где хранились все наши сбережения. Там было немного наличности и мамины украшения, которые он ещё не успел сдать старьёвщику. Выудив её обручальное кольцо, он тяжело вздохнул и накинул сверху купюры. Все купюры, что лежали в ящике.
— Нельзя презентовать тебя в этом, — объяснил отец.
Я прикусила язык, чтобы удержать комментарий о его расточительности.
Уже тогда я знала, что именно отцовская недальновидность и стала причиной нашего бедственного положения. Мама происходила из хорошей семьи, осуждавшей её брак с, как они его называли, «каким-то проходимцем без гроша за душой». Пока она была жива, они присылали ей щедрые суммы, но после её кончины отказались финансировать дикие авантюры отца. Он пытался вложить последние средства в какой-то бизнес, но тот прогорел, как и многие другие после войны. Мне было неведомо, поставил ли отец в известность маминых родителей, живших в Коннектикуте, но с тех пор мы не получили от них ни цента. Наверное, нет. Но я по-детски злилась на них, считая, что они бросили нас, своих внучек, на произвол судьбы.
Почему мы должны были страдать из-за неприязни бабушки и дедушки к нашему отцу?
— Пора наведаться в «Маршалл Филдс», — торжественно провозгласил он, скомкав деньги в своей розовой пухлой ладошке. — Что скажешь, Агнес?
— Да, сэр, — сказала я, огромным усилием удержав себя от бурной реакции. Настоящей леди не престало прыгать от радости и хлопать в ладоши, как глупая девчонка!
Но я была в восторге: мне не приходилось бывать в главном и самом роскошном универмаге Чикаго со смерти матери. Я и думать забыла о своём беспокойстве из-за того, что на это уйдут наши последние деньги.
Скоро мы снова станем богаты, как раньше, и я смогу ходить туда хоть каждый день и покупать себе самые лучшие вещи!
***
Выбирая между сатиновыми перчатками от «Диор» и драгоценной скрипкой, я решила пожертвовать первым. Я оставила их на столешнице в трейлере Прийи вместе с запиской, начерканной на оборотной стороне фотографии Марлен Дитрих. Её мне было жаль меньше всего, наверное, потому, что она была немкой, а немцы после войны вызывали у всех смешанные чувства. Я написала, что очень извиняюсь, но мне срочно нужно уехать, деньги — компенсацию неудобств, доставленных труппе, я занесу на представление и постараюсь успеть, пока они ещё в Спрингфилде, а перчатки — подарок для самой Прийе за её доброту и дружелюбие.
Я не застала её в трейлере, забрала свои вещи и пешком ушла в город. Все были слишком заняты установкой лагеря, чтобы заметить моё бегство, да и вряд ли кто-то бы стал тому препятствовать. Мне ясно дали понять, что я здесь чужая.
Это было правдой.
Чудом избежав безрадостной перспективы вляпаться по пути в коровью лепёшку, я достигла окраин Спрингфилда, где располагался крошечный придорожный мотель.
Неоновая вывеска сообщала, что все места заняты, и я выдохнула облегчённо: это место показалось мне мрачным и подозрительным. Ночлег в городе был бы куда предпочтительнее — не отель, так комната в доме какой-нибудь приличной старой леди. Я слышала о том, что одинокие пожилые женщины часто сдают простаивающие помещения, чтобы подзаработать. Мотель — территория дальнобойщиков, проституток и преступников.
Впрочем, последнее вполне подходило и ко мне.
По этой причине я спряталась за угол, лишь заметив проблесковый маячок патрульной машины. Выждав, пока она уберётся подальше, я пошла в другом направлении — по широкой улице с малоэтажными кирпичными домами, придирчиво читая названия заведений в поисках чего-то, что могло бы мне подойти. Я удивилась, что в этот ранний час большая часть из них уже закрыта, но быстро объяснила это тем, что в глубинке ни о какой ночной жизни не может быть и речи.
Открытой оказалась только закусочная на углу площади с памятником и небольшим парком. Туда я и подалась.
Колокольчик над дверью звякнул — и в меня вперились несколько десятков пар глаз. Я бегло оглядела себя, проверяя, не испачкалась ли в дороге, но так и не нашла в своём облике ничего достойного пристального внимания местных. Я выбрала самые, как мне казалось, неприметные вещи — всё ту же водолазку, брюки и лоферы. Понятное дело, что я не отправилась бы в поход в вечернем платье от «Баленсиага» или норковом полушубке.
Неужели нравы здесь настолько строгие, что для них событие, — женщина в брюках?
Сопровождаемая неуютной тишиной, нарушаемой лишь голосом Перри Комо из радиоприёмника, я пересекла заведение и села на табуретку перед хромированной стойкой. Официантка, до того протиравшая бокал, отставила его в сторону и сложила руки на груди. Рядом с ними была прикреплена табличка с именем «Сара». Сара взирала на меня с откровенным недоверием, граничащим с враждебностью.
— Помочь тебе, дорогуша? — спросила она.
«Дорогуша», — повторила я про себя, едва сдержав улыбку. Мне уже доводилось сталкиваться с фамильярностью работников автозаправочных станций, так что это не было в новинку, и всё равно отличалось от того почтительного обращения, к которому я привыкла, будучи женой влиятельного человека.
— Можно мне чашечку кофе, мисс? — попросила я. — И сегодняшнюю газету, пожалуйста.
— Конечно, сладкая, — хихикнув, ответила официантка и отвернулась к кофемашине. — Что тебе будет угодно: «Нью-Йорк Таймс» или «Вашингтон Пост»?
Прикинув, где, вероятнее всего, могла промелькнуть заметка об убийстве крупного чикагского бизнесмена, я растерялась. Я не рассчитывала, что там прямым текстом напишут, что никаким бизнесменом он не был, а был крупной мафиозной шишкой, полёгшей от руки сбежавшей жены, которую он сам же довёл, но хотела узнать хоть что-то. Всё-таки у моего мужа имелась деятельность для прикрытия, что периодически освещалась в прессе.
— «Нью-Йорк Таймс», — уточнила я.
Джентльмен, сидящий на ближайшем к нам виниловом диванчике, громко захохотал. Обернувшись через плечо, я заключила, что сильно погорячилась, назвав его «джентльменом», ведь он, скорее всего, был фермером, о чём говорили его джинсовый засаленный комбинезон, загорелое грубое лицо и прохудившаяся шляпа. Поймав мой взгляд, он подмигнул, и я спешно повернулась обратно к официантке. Она тоже улыбалась.
— Простите? — пробормотала я.
— У нас таких не водится, принцесса, — объяснила она, сжалившись, и грохнула передо мной чашку с кофе, чистота которой вызывала сильные сомнения, — есть местная газета и газета штата, но её Ларри всю изгадил.
Я кивнула и взяла то, что дают, но, конечно же, в «Спрингфилдс Дэйли Ньюс» не было и слова о том, что в каком-то далёком Чикаго убили какого-то бизнесмена. Мельком пробежав глазами по заголовкам статей, освещавших результаты сельскохозяйственной выставки и конкурса научных работ среди учеников старшей школы, я вернула газету официантке.
— Спасибо, мисс, — поблагодарила я, — а вы не могли бы подсказать мне, где я могу найти ночлег? В мотеле всё занято.
— Ещё бы то не было занято, — фыркнула официантка. — Народ с выставки не успел разъехаться. Извиняй, дорогуша, ничем помочь не могу. Лучше позвони мужу и извинись, пока не вляпалась в неприятности.
— Что, простите? — изумилась я.
— Ну, ты же от мужа сбежала? — предположила она и подбородком указала на мою руку, сжимающую чашку кофе.
Я успела испугаться, что они побывали здесь или разослали на меня ориентировку, но осознала ложность своих опасений.
Кольцо — всё дело в нём. Я так и не смогла его снять — от ушиба рука сильно опухла, и мне никак от него не избавиться, пока отёк не спадёт.
Я быстро перевернула его камнем вниз. Не хватало, чтобы на меня напали из-за этой проклятой безделушки, — платина и овальный бриллиант, обрамлённый камнями поменьше, неотвратимо привлекали ко мне слишком много ненужного внимания.
— Не совсем, — пробормотала я. — Мой муж погиб в Корее, а у меня возникли проблемы с его роднёй, вот и пришлось уехать.
За исключением Кореи, это была почти правда — на меня действительно ополчилась вся семья. Семья чикагской мафии.
— И ты уже два года в бегах? — подловила меня официантка.
Я поджала губы — верно, война закончилась два года назад, но почему бы и нет? Что если я кое-как терпела сварливую мать мужа, оставаясь в его доме, но в конце концов не выдержала вечных упрёков? Какое официантке вообще дело до моих сложных взаимоотношений с выдуманной роднёй мёртвого супруга?
— Нет, — сказала я, решив придерживаться этой версии, — до последнего жила с матерью мужа, но она та ещё стерва. Она очень богата, а я девушка простая. Она постоянно намекала, что не обязана меня содержать после гибели Генри. Были бы у нас хотя бы дети, она бы так меня не доставала, но мы не успели их завести, прежде чем он ушёл на службу.
По моим представлениям, грубое словечко должно было добавить моей легенде правдоподобия.
— Гм, — многозначительно изрекла официантка, — и куда ты намылилась?
— В Голливуд, — выпалила я, — хочу стать актрисой. Но у меня закончились сбережения, и пришлось тут остановиться. Мне нужен ночлег, мисс. И работа! Я готова…
— Все вакансии только для местных, дорогуша, — оборвала официантка, — ничем не могу помочь.
Я вздохнула. На меня мигом навалилась усталость — весь день мы провели в дороге, а после я имела неприятную стычку с мумией и долго топала сюда пешком. Я жалела, что покинула трейлер Прийи, где хотя бы могла вздремнуть, прежде чем отправляться на поиски новых приключений. Решение вышло импульсивным — всему виной этот мерзкий тип, вытянувший мне все нервы. Уж не знаю, что таилось у него под бинтами и нагромождением одежды, но он точно урод.
Моральный урод!
— До которого часу вы работаете? — спросила я. — Могу я посидеть здесь до утра, чтобы сесть на первый автобус?
— Мы скоро закрываемся, — отрезала официантка.
Я раздражённо швырнула на прилавок последние деньги, с лихвой покрывавшие стоимость кофе, и, собрав свои вещи, пошла к выходу. У меня не было и малейшего представления, где останавливается этот самый рейсовый автобус, и чем я буду платить за проезд, но впереди была целая ночь, чтобы это выяснить. Я точно не собиралась возвращаться в цирк, хотя бы потому, что путь через поле ночью, — настоящее самоубийство.
Устроив чемодан и кофр на лавочке перед статуей, я огляделась, проверяя, что из кустов на меня не выпрыгнет грабитель с ножом, одержимый идеей отобрать моё кольцо. На площади никого не было, словно в городе установлен комендантский час, после которого его обитатели и носа не показывают на улице. В окнах некоторых домов горел свет. Наверное, сейчас люди выглядывают из-за занавесок, видят меня и перешёптываются, судача, кто я такая и почему расселась тут в одиночестве.
Мне почти удалось задремать, откинувшись на жёсткую спинку лавочки, когда на меня упала чья-то тень, перекрыв свет от фонаря, пробивавшийся через веки. Человек словно состоял из самой тени — белыми были только зубы.
— Не пугайтесь, мисс! — быстро сказал он извиняющимся тоном. — Я не причиню вам вреда.
После общения с циркачами, обладателями крайне экстраординарных наружностей, темнокожий парень не должен был меня испугать, но я всё равно напряглась. В моём прежнем окружении все, кроме прислуги, были белыми или, на худой конец, чуть смуглыми итало-американцами.
— Что вам нужно? — нервно уточнила я, потирая глаза здоровой рукой.
— Я краем уха слышал ваш разговор с Сарой, — объяснил незнакомец, — и решил вам помочь. Уж я-то знаю, какие они тут все.
— Какие?
— Консервативные до идиотизма, — усмехнулся он. — Мы с матерью держим парикмахерскую для цветных, вы можете перекантоваться там. А я пока спрошу маму, можно ли вас как-то пристроить к делу.
Если это не благовидный предлог, чтобы попытаться меня изнасиловать, ограбить или убить, то звучало слишком щедро. Но я имела представление о том, что общество крайне недружелюбно настроено к людям с иным цветом кожи. Я сама такой была, понабравшись этого от супруга. Он даже прислугу стремился подбирать только из белых.
— Спасибо, — польщённо сказала я. — Не передать словами, как вы меня выручите! Я всё отработаю.
Парень пожал плечами и, не спрашивая разрешения, взял мой чемодан, оставив мне только скрипичный чехол. Закинув его на плечо, я посеменила следом.
— Вы очень красивая, мисс, — мельком бросил мне мой спаситель.
Я ждала продолжения, но его не последовало. Ни сравнений с Вивьен Ли или какой-нибудь другой кинодивой, ни предложения расплатиться натурой за доброту.
***
Парня звали Майк Гамильтон, а его мать — красивым именем Виола, но она, к сожалению, не воодушевилась тем, что её отпрыск вздумал поиграть в Мать Терезу. Толком не обменявшись со мной и парой слов, она вручила мне метлу и дала короткую инструкцию, что нужно будет делать.
Я не жаловалась. Подметать густые чёрные волосы клиентов с пола — не то же самое, что расчленять труп по приказу жуткого карлика. Увы, Виола ясно дала понять, что после закрытия парикмахерской меня тут быть не должно. Она расплатится со мной за помощь в уборке, а дальше мне предстоит справляться самой. Или найти себе ночлег, или сесть на рейсовый автобус. Ей не нужны неприятности. А белая девушка с дорогим обручальным кольцом, путешествующая без мужа, как она метко заметила, неминуемо притащит их с собой на хвосте.