- -
- 100%
- +
Дом окончательно изменился. Теперь в коридоре стройными рядами стояли три пары сменной обуви, а на кухне висело расписание занятий, выведенное каллиграфическим почерком Марины. Я смотрела на этот список и видела свое имя рядом с именами Вики и Тёмы. Мы стали единым механизмом.
Утро начиналось с бодрого голоса Марины:— Девочки, подъем! Катюш, помоги Тёмке одеться. Вика, проверь, все ли тетради сложила.
Я послушно вставала. Мои руки двигались уверенно, застегивая пуговицы на рубашке первоклассника. Я больше не чувствовала колючего раздражения. Внутри было тихо, как в лесу после пожара, когда всё выгорело и остался только пепел, по которому легко идти. Я научилась предугадывать желания Марины, подавать отцу инструменты в мастерской до того, как он попросит, и смеяться над шутками Вики.
Я стала своей. Настолько, что Марина начала доверять мне ключи от дома и секреты воспитания. Но самым тихим и страшным ударом для меня стал обычный вторник в конце августа. Мы обедали, когда Тёмка, размазывая джем по тарелке, вдруг поднял глаза на Марину:— Мам, а можно мне завтра в школу с Катей пойти?
В кухне повисла тяжелая тишина. Я замерла с вилкой в руке. Слово «мама» прозвучало так естественно и легко, будто всегда принадлежало этой женщине с мягкими руками.
Марина просияла. В её глазах блеснули слезы счастья. Она подбежала к Тёмке, прижала его к себе и начала целовать.— Конечно, золотой мой! Конечно, Тёмочка. Мы все вместе пойдем, я провожу вас всех в школу.
Отец, сидевший во главе стола, выдохнул и улыбнулся, впервые за долгое время без тени вины. Он посмотрел на меня, ожидая вспышки, протеста или хотя бы недовольства. Я медленно проглотила кусок хлеба. Чувствовала, как глубоко внутри шевельнулось воспоминание о маме, но быстро задавила его.— Тёмка будет счастлив, — ровно сказала я, — если мы все вместе пойдем.
Я не стала поправлять брата. Не напомнила ему про синий фонарик-кот, который теперь валялся в ящике с поломанными игрушками. Если Тёмка нашел себе причал в этой жизни, я не имела права его топить.
Подготовка к первому сентября превратилась в грандиозную миссию. Марина купила нам с Викой одинаковые нарядные воротнички, а Тёмке — костюм и рюкзак. Она гордо вела нас по магазинам, и случайные прохожие оборачивались вслед этой большой семье.— Вы только посмотрите, какие красавицы! — шептались продавщицы. — И как ладят между собой!Я вежливо улыбалась в ответ. Я была частью этой витрины.
Накануне школы, вечером, я зашла в комнату и долго смотрела на свое отражение. На мне была новая форма, идеально отглаженная Мариной. Волосы были уложены волосок к волоску. Я выглядела счастливой, благополучной девочкой из хорошей семьи. «Призрак в маске», — прошептала я своему отражению, но маска даже не дрогнула.
Я вышла из комнаты и столкнулась с отцом. Он стоял в коридоре, глядя на меня с робкой надеждой.— Кать... ты как? Ты не сердишься на Тёмку?Я подошла к отцу и обняла его. Это было сухое, вежливое объятие.— Нет, пап. Всё хорошо. У нас ведь теперь новая жизнь, правда? Нужно смотреть вперед.
Отец крепко прижал меня к себе, едва не плача от облегчения.— Золотая ты у меня девочка. Всё наладилось, Кать. Всё наконец-то наладилось.
Я закрыла глаза. Знала, что завтра на линейке буду стоять рядом с Викой, держать за руку Тёмку и улыбаться Марине. Я буду лучшей ученицей, лучшей дочерью, лучшей сестрой. Потому что сдаться иногда означало просто перестать чувствовать боль.
Линейка прошла идеально. Марина, сияя, фотографировала Тёмку. Я стояла ровно и чувствовала себя манекеном в витрине дорогого магазина. Когда мы вернулись домой, начался праздничный обед.— Ну что, первоклассник и старшеклассницы! — отец поднял бокал с соком. — За новую жизнь! За то, что мы вместе. Катюш, ты сегодня была самая красивая. Марина так постаралась с твоим нарядом.
Я кивнула, старательно пережевывая кусок пирога. Слово «мама», которое Тёмка теперь произносил по десять раз на дню, обращаясь к Марине, больше не резало мне слух. Оно стало просто звуком, частью домашнего шума, как тиканье часов или гул холодильника.
Вечером, когда суета утихла, я зашла в комнату к Тёмке. Он сидел на ковре и строил вокзал для своей новой железной дороги.— Тём, — тихо позвала я. — А ты помнишь... ту, другую маму? Ну, которая нам оладьи жарила?Тёмка на секунду замер. Его маленькое личико нахмурилось, он посмотрел на меня серьезными глазами.— Помню, — шепнул он. — Но Марина сказала, что та мама улетела на небо к другим деткам, потому что мы ей надоели. А она нас любит. Она железную дорогу купила. Кать, не говори ей, а то она расстроится и тоже улетит.
Я почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Марина не просто заменила мать — она методично стирала её из памяти ребенка, заменяя живые воспоминания пластиковыми игрушками и страхом одиночества.
В тот вечер я не плакала. Достала свой школьный дневник и на последней странице, где обычно пишут расписание, мелким почерком вывела: «Я Катя. Моя мама Лена. Я живу в доме с чужими людьми. Я должна помнить».
Я решила стать идеальной. Стала учиться лучше всех, помогать по дому больше всех, быть самой ласковой дочерью. Марина была в восторге. Она ставила меня в пример своей Вике и хвасталась мною перед подругами.— Видите? — говорила Марина за чаем соседкам. — Главное — любовь и терпение. Девочка совсем оттаяла, родную мать и не вспоминает. Вот что значит правильная семья!
Я слушала это из коридора, и мое лицо оставалось неподвижным. Научилась запирать свои мысли в глубокий, темный сундук. Подружилась с Викой, помогала Тёмке с математикой, и даже папа перестал прятать глаза, окончательно поверив, что всё наладилось.
Шел сентябрь. Мир вокруг стал прозрачным. Я шла из школы, шурша опавшими листьями, и вдруг увидела на остановке старый, пыльный междугородний автобус. Тот самый, на котором мы когда-то уезжали в Ягодную Падь. Сердце не екнуло. Я просто посмотрела на него, как на экспонат в музее. «Порт закрыт», — вспомнила я слова Дениса.
Я пришла домой, поцеловала Марину в щеку, получила свою порцию какао и села делать уроки. Я была частью этой семьи. Я сдалась. Семья стала такой, какой меня хотели видеть — удобной, правильной и послушной.
Глава 12. Телефонный призрак
Полгода пролетели под гул школьных уроков и бесконечных домашних дел. Иллюзия идеальной семьи, которую Марина так старательно выстраивала в сентябре, начала трескаться, как дешевый пластик на морозе.
Марина изменилась. Как только она почувствовала, что мы с Тёмкой окончательно приручены, а отец души в ней не чает, мягкая маска заботливой матери сползла. Её голос стал резким, команды — короткими. Я превратилась в бесплатную рабочую силу: бесконечная гора посуды, уборка, стирка и присмотр за Тёмкой легли на мои плечи. Марина же всё чаще проводила время в спальне с журналами или в долгих разговорах по телефону.
Исключением была Вика. Дочь Марины жила по своим правилам. Она дерзила матери, тайно красилась и пропадала вечерами. Марина лишь отмахивалась: она взрослая, перерастет. Вся тяжесть дома давила на меня.
В один из холодных вечеров, когда в доме было непривычно тихо, папа работал в мастерской, а Марина ушла к соседке, зазвонил мой телефон. Я, вытирая мокрые от мытья полов руки, подняла трубку. Номер был незнакомым.— Алло? — голос прозвучал хрипло.
На том конце воцарилась тишина и послышалось тяжелое, прерывистое дыхание. А затем раздался звук, от которого у меня подкосились ноги — знакомый, тихий вздох.— Катюша... — голос мамы был едва слышен, будто она говорила из глубокого колодца. — Это я.
Я медленно сползла по стене на пол.— Мама? Ты где? Почему ты...— Прости меня, маленькая, — мама всхлипнула. — Так бывает... Жизнь оказалась сложнее, чем я думала. Я так виновата перед вами. Но я обещаю, Кать... я когда-нибудь приеду. Обязательно. Поцелуй Тёмку за меня. Я... я не могу больше говорить и не звони на этот номер, я просто хотела тебя услышать. Прости.
Короткие гудки ударили по ушам, как выстрелы. Я сидела на холодном полу, прижимая трубку к уху. Я проплакала всю ночь, забившись под одеяло, чтобы не разбудить Вику. Это были другие слезы, не те, что в сентябре. В них была обида, перемешанная с безумной надеждой. Слова про то, что «так бывает», жгли изнутри. Разве можно так просто оправдать разрушенный мир?
Утром я вышла на кухню с красными глазами.— Опять ревела? — грубо бросила Марина, даже не оборачиваясь. — Хватит сырость разводить, иди Тёмку одевай, в школу опоздаете. И полы перемой в прихожей, грязи натащили.
Я посмотрела на Марину, на её руки, на раздраженное лицо. Мне хотелось закричать, что мама звонила и она приедет, но я промолчала. Знала: если Марина узнает, мой телефон вообще исчезнет из дома.
Я подошла к Тёмке. Он потянулся ко мне:— Кать, ты чего такая грустная? — шепнул он.— Всё хорошо, Тёмыч, — ответила я, застегивая его куртку. — Просто сон плохой приснился.
Я стала еще тише, еще незаметнее. Покорно мыла полы, терпела придирки Марины и капризы Вики. Теперь у меня была тайна — крошечный, хрупкий секрет, который давал мне силы терпеть эту новую рабочую жизнь. Мама обещала приехать.
Март сменился дождливым апрелем, а тот — пыльным маем. Я каждый день, возвращаясь из школы, первым делом бросала взгляд на телефон. Замирала у порога, прислушиваясь к тишине дома, надеясь поймать хотя бы эхо того далекого, родного голоса. Но мой телефон молчал. Обещание приехать как-нибудь начало казаться мне галлюцинацией. Была ли та женщина в трубке действительно моей мамой? Или это был просто призрак из прошлой жизни, который заглянул, чтобы насыпать соли на незажившую рану?
Дом окончательно превратился в казарму. Марина больше не утруждала себя ласковыми словами. Теперь её утро начиналось не с запаха оладий, а с грохота пустой кастрюли по плите.— Катерина! Вставай, живо! — кричала она из кухни. — Тёмку собери, кашу свари, а то ишь, барыня, разлеглась. Вику тоже подними, пусть пыль в зале протрет перед школой.
Я вставала. Привыкла к этой тяжести в плечах. Стала для Тёмки кем-то вроде няньки и надсмотрщицы одновременно. Марина мастерски переложила на меня все заботы, которые раньше называла материнским счастьем.
Контраст с Викой был невыносим. Вика могла явиться домой в одиннадцать вечера, бросить грязные кроссовки посреди коридора и демонстративно уйти в нашу комнату, включив музыку на полную мощь.— Мам, я гулять, — бросала она, проходя мимо Марины.— Деньги взяла? — только и спрашивала та, не отрываясь от телевизора.
Если же я задерживалась в библиотеке хотя бы на пятнадцать минут, меня ждал допрос и гора немытой посуды в наказание.— Пап, а почему Вике всё можно? — один раз рискнула спросить я, поймав отца в гараже.Папа, осунувшийся и постаревший, даже не поднял головы от чертежей:— Кать, не начинай. Марина говорит, у Вики сейчас сложный возраст. А ты... ты у нас умница, самостоятельная. Помоги матери, ей тяжело с вами всеми.
Слово «матери» эхом отозвалось в голове. Я поняла: отец не хочет видеть правду. Ему было удобно верить в уютную картинку, которую Марина создавала в те редкие моменты, когда он был дома. Для него в семье царил мир, потому что я молчала.
В конце мая, когда во дворе зацвела березка, я нашла в ящике с инструментами свой старый синий фонарик-кот. Батарейки давно сели, пластик потрескался. Я нажала на кнопку, синий луч больше не вспыхнул. Я вспомнила мамины слова про то, что так бывает. Эти слова стали моим личным проклятием. Так бывает, когда мама звонит и не приезжает. Так бывает, когда дом захватывают чужаки, а отец отворачивается. Так бывает, когда ты в четырнадцать лет становишься взрослой, потому что больше некому.
Я вышла на задний двор, где за сараем еще сохранились остатки нашего старого сада. Вырыла небольшую ямку под кустом смородины и положила туда фонарик. Это были похороны моей последней надежды.— Она не приедет, — прошептала я, засыпая фонарик землей. — Больше некому звонить.
Я выпрямилась и вытерла руки о старый фартук. В окне кухни показалось лицо Марины.— Катерина! Ты где там пропала? Окна в гостиной сами себя не вымоют! — донесся резкий окрик.
Я медленно пошла к дому. Мое лицо было спокойным, почти безжизненным. Научилась подчиняться, научилась работать за четверых и не просить помощи. Но глубоко внутри, там, где раньше жила любовь к маме, теперь росла ледяная, непробиваемая броня.
Когда я окончательно перестала ждать, когда похоронила свой синий фонарик и научилась механически мыть полы под окрики Марины, реальность внезапно дала трещину. Отец зашел в комнату вечером, когда я штопала носки Тёмки. Он выглядел странно, дерганым, постоянно потирал ладони о джинсы.— Кать, отложи это, — бросил он, не глядя мне в глаза. — Приведи себя в порядок. Умойся, надень то синее платье, что Марина купила. Завтра утром едем в город, в центральный парк. Мама... приедет. Она хочет увидеться с тобой и Тёмкой.
Я медленно подняла голову:— Она приедет? Насовсем?Отец резко обернулся, в его взгляде промелькнуло раздражение, смешанное с испугом. Он подошел ближе и взял меня за плечи. Хватка была слишком крепкой:— Нет. Просто повидаться. И послушай меня внимательно, Катерина... Лишнего не болтай. Маме сейчас непросто, не вздумай ныть или жаловаться. Скажешь, что у нас всё хорошо, что Марина о вас заботится, что в школе порядок. Поняла? Не порти ей... и нам... этот день.
«Не порти нам сказку», — перевела про себя я.
Утро началось с инспекции Марины. Она лично выбирала наряд для меня и проверяла, чисто ли вымыты уши у Тёмки.— Иди сюда, — Марина резко дернула меня за плечо, поправляя воротничок. — Улыбайся побольше. Твоя мать должна видеть, что я из вас людей сделала, а не замарашек. И помни, что отец сказал: одно лишнее слово о наших домашних делах, и о прогулках с Викой можешь забыть навсегда.
Тёмка был в восторге. Он прыгал на заднем сиденье машины, выкрикивая, что приедет настоящая мама. Он еще не понимал, что настоящих мам в их жизни теперь было две, и одна из них сейчас сурово смотрела на него из окна дома.
Центральный парк встретил нас шумом каруселей. Я шла, словно во сне. Ноги в новых туфлях казались чужими. Отец вел нас к дальней аллее, подальше от шумных аттракционов. Я увидела её издалека. Мама сидела на скамье под раскидистым кленом. Она выглядели не так, как раньше: слишком яркая помада, новая прическа, дорогой плащ. На коленях лежала маленькая кожаная сумочка, в которую она вцеплялась тонкими пальцами.
— Мама! — Тёмка сорвался с места и бросился к ней.Мама подхватила его, прижала к себе, и я увидела, как у неё дрожат плечи. Но когда я подошла ближе, она отстранилась и посмотрела на меня. В её глазах была любовь, но за ней пряталось что-то еще: неловкость, стыд и глухое желание, чтобы эта встреча поскорее закончилась.— Катюша, взрослая какая... — мама протянула руку, коснулась моей щеки. — Ну, рассказывайте, как вы? Как в школе? Папа говорит, вы с Мариной подружились?
Я почувствовала на себе тяжелый, предостерегающий взгляд отца, стоявшего чуть поодаль. Вспомнила холодную тряпку, гору посуды и грубые окрики Марины. Вспомнила, как плакала в подушку после того звонка.— Да, мам, — голос был ровным и пустым. — Всё хорошо. Марина очень добрая. Она печет нам пироги и купила Тёмке железную дорогу. Мы... мы очень счастливы.
Мама заметно расслабилась. На её лице появилась улыбка.— Вот и славно. Я так рада, Кать... Так за вас переживала. Видишь, я же говорила: так бывает. Главное, что у вас есть дом и забота.
Мы гуляли по парку всего час. Мама купила нам мороженое, которое я не могла проглотить. Она рассказывала о новой работе и сложных обстоятельствах, но ни разу не спросила, почему у меня такие сухие руки или почему Тёмка постоянно оглядывается на отца. Когда пришло время прощаться, мама быстро поцеловала нас в лоб:— Я еще приеду, честно. Скоро-скоро. Вы только слушайтесь папу и маму Марину. Она хорошая женщина.
Машина тронулась. Я прильнула к заднему стеклу, глядя, как светлый плащ мамы растворяется в зелени парка. Знала: мама не приедет скоро. Мама увидела то, что хотела увидеть — удобную ложь, которая освобождала её от вины.
— Молодцы, — буркнул отец, переключая передачу. — Всё правильно сказали. Дома Марина сюрприз приготовила, разрешит вам вечером телевизор подольше посмотреть.
Я отвернулась к окну. Внутри меня окончательно захлопнулась какая-то дверь. Теперь я знала правду: спасать нас некому. Мама выбрала свой покой, папа выбрал свой комфорт, а Марина выбрала нас в качестве прислуги.
Глава 13. Трещина в броне
Прошло время. Начался новый учебный год, наступил конец осени. Ноябрь затянул небо серым полотном, а дом — ледяной тишиной. Я стала тенью: просыпалась раньше всех, бесшумно чистила картошку, собирала Тёмку и уходила. Школа была моим единственным убежищем. Там можно было просто сидеть за партой и не чувствовать тяжелый взгляд Марины. Учителя ставили меня в пример. Всегда аккуратная, всегда готова, всегда вежливая. Но за этой идеальностью не было жизни. Я напоминала заведенную куклу с застывшей полуулыбкой.
Всё изменилось, когда на втором уроке физики дверь класса распахнулась без стука.— Извините, заблудился в кабинетах, — раздался резкий, чуть хрипловатый голос.
На пороге стоял парень в помятой черной толстовке и с рюкзаком на плече. Его звали Марк. Он перевелся из областного центра, и по школе ползли слухи, что его исключили из престижного лицея за скверный характер. Учительница указала на свободное место прямо за моей спиной. Марк прошел по классу, громко шаркая кроссовками. Сев, он не достал ни тетрадь, ни учебник. Весь урок я чувствовала его пристальный, изучающий взгляд. Это нарушало привычный покой.
На перемене, когда я складывала ручки в пенал, Марк перегнулся через мою парту.— Эй, Снежная Королева, — негромко произнес он.Я не вздрогнула. Медленно подняла на него пустые глаза:— Меня зовут Катя.— Нет, — Марк усмехнулся. В его глазах было странное любопытство. — Тебя зовут пластик. Ты вся ненастоящая. От резиночек до этой вежливой улыбочки. Кого ты пытаешься обмануть?
Я замерла. Пальцы, сжимавшие ручку, побелели. Никто за эти полгода не осмеливался сказать мне правду. Все верили в маску.— Ты меня не знаешь, — отрезала я и попыталась встать.Марк придержал край моей парты рукой:— Я таких за версту чую. Ты так стараешься быть хорошей. Что у тебя дома? Мачеха-монстр или папаша-тряпка? Или всё сразу?
Слова Марка ударили под дых. Броня, которую я строила по кирпичику, пошла тонкими трещинами.— Замолчи, — прошипела я, чувствуя, как к глазам подступают горячие слезы. — Тебе какое дело?— Никакого, — Марк пожал плечами и откинулся на спинку стула. — Просто бесит смотреть на этот театр одного актера. У меня дома тоже был идеальный порядок, пока мать не выгнала отца и не привела в дом какого-то клоуна. Я не стал улыбаться. Разбил телевизор и ушел. А ты просто пытаешься быть хорошей и ждешь, когда похвалят.
Я выбежала из класса, не дожидаясь звонка. Закрылась в туалете, прижавшись лбом к холодному кафелю. Слова Марка эхом отдавались в голове.
Вечером дома всё было как обычно. Марина принимала подруг в гостиной, а я накрывала на стол под её бдительным надзором.— Катя, почему тарелки не блестят? — резко спросила Марина, проходя мимо. — Перетри заново. И не забудь Вике куртку почистить, она завтра в кино идет.
Раньше я бы просто кивнула. Но сейчас вспомнила взгляд Марка. Посмотрела на свои красные, обветренные руки, на нарядную Марину, на Вику, которая красила ногти в кресле.— Я не буду чистить куртку Вике, — тихо, но отчетливо произнесла я.
В гостиной воцарилась гробовая тишина. Марина медленно обернулась, её глаза сузились:— Что ты сказала?— У Вики есть свои руки, — я подняла голову. Впервые за полгода мой взгляд был живым. — Я помыла посуду. Я уложила Тёмку. Я сделала уроки. Куртку чистить не буду.
Марина подошла ко мне вплотную:— Ты забыла, кто тебя кормит? Хочешь обратно в деревню, к своей сумасшедшей бабке? Или хочешь, чтобы папа узнал, какая ты помощница?— А расскажи ему, — я выдержала взгляд. — Расскажи, что я твоя прислуга. Что Вика сбегает по ночам, а ты её покрываешь. Расскажи всё, Марина.
Марина замахнулась, но в этот момент в коридоре хлопнула входная дверь — вернулся отец. Она мгновенно преобразилась, её лицо стало скорбным, плечи опустились:— Серёжа... Серёженька, ты представляешь, Катя опять... она так кричала на меня...
Я смотрела на этот спектакль и чувствовала странное, пьянящее облегчение. Маска была сорвана. Обратной дороги не было.
Утром отец, наслушавшись ночных жалоб, даже не посмотрел на меня за завтраком. Он лишь холодно бросил, чтобы я разобралась со своим поведением, иначе поеду к его матери, раз мне родной дом не мил. Я промолчала. Внутри уже не было дикого страха. Слова Марка про пластик подействовали как антидот.
В школе я старалась не пересекаться с ним, но он сам нашел меня на большой перемене. Я сидела на подоконнике в дальнем конце коридора, кутаясь в кофту — Марина в отместку забыла постирать мой школьный жакет.— Ого, — Марк бесшумно возник рядом. — У Снежной Королевы взгляд потеплел. Или это ярость?
Он бесцеремонно схватил меня за руку выше локтя и приподнял рукав. На бледной коже виднелись отчетливые отпечатки пальцев — след от того, как Марина вчера успокаивала меня до прихода отца.— Твоя заботливая мачеха распустила руки? — Марк прищурился, и его нагловатая ухмылка исчезла. — Значит, ты всё-таки живая.— Отстань, Марк, — я дернула рукой. — Тебе-то что? Ты сам сказал, что просто смотришь со стороны.— Смотреть скучно, — он достал из кармана помятую пачку сухариков и протянул мне. — Давай так: сегодня после уроков я покажу тебе место, где не надо притворяться. А ты расскажешь, почему ты до сих пор не сбежала к своей настоящей маме.
Я горько усмехнулась:— Потому что её нет. Она просто вычеркнула нас из жизни.Марк долго смотрела на меня, а потом серьезно кивнул:— Понимаю. Мой отец тоже уехал в экспедицию три года назад. До сих пор шлет открытки из соседнего района. Пошли.
Вместо дома я впервые прогуляла последние два урока и пошла с Марком за гаражи, к старой заброшенной котельной. Там на крыше было тихо.— Здесь я бью бутылки, когда хочется кого-нибудь прибить, — Марк указал на груду осколков. — Хочешь попробовать?
Я взяла в руки холодную стекляшку. Вспомнила лицо Марины, когда та замахивалась. Вспомнила отца, который верил в ложь. Вспомнила маму в парке с её словами. Осколки брызнули в разные стороны.— Мало, — прокомментировал Марк. — Еще!
Через полчаса я сидела на краю крыши, тяжело дыша. Мне стало легче. Я рассказала всё Марку. Впервые за полгода чувствовала пульсирующую жизнь.— Слушай, — Марк сел рядом. — Если она тебя еще раз тронет — скажи мне. У меня есть план, как вывести твоего папашу на чистую воду. Марина ведь боится только одного — потерять статус святой женщины.
Я вернулась домой поздно. Марина уже ждала меня у двери, скрестив руки на груди:— Где ты была? Посуда горой, с Тёмкой уроки делать надо, отец в ярости.— Я гуляла, — спокойно ответила я, проходя мимо неё в комнату. — И завтра тоже пойду.
Марина задохнулась от возмущения. Она поняла, что старые методы не работают. Но у неё был еще один козырь.— Ах так? — прошипела она вслед. — Ну тогда прощайся со своим телефоном. И со всеми карманными деньгами. А завтра... завтра мы поедем к твоей прабабушке. Только не в гости, а отвозить тебя насовсем. Папа уже согласен.
Я замерла. Ягодная Падь? Место, которое я так любила, теперь должно было стать моей ссылкой. Я ушла в комнату. Марина подозрительно засуетилась на кухне. На следующий день дом гудел. Марина превзошла саму себя: столы ломились от закусок, в вазах стояли дорогущие лилии, чей тяжелый аромат смешивался с запахом запеченного мяса. Приехали друзья отца, партнеры по мастерской с женами. В гостиной гремела музыка, слышался смех и звон бокалов.
Я работала не покладая рук: подносила чистые тарелки, уносила пустые бутылки. Марина в шелковом платье порхала между гостями, принимая комплименты о том, какая она героическая женщина и как приручила чужих детей.— Катенька, золотце, принеси еще льда, — пропела она, сверкнув глазами. В этом взгляде была сталь.
Я послушно кивнула. Но внутри зрел план. Я знала, где Марина прячет свой телефон во время застолий — в ящике комода в прихожей, чтобы не отвлекал. Улучив момент, когда в коридоре никого не было, я скользнула к комоду. Щелчок ящика. Есть. Тонкий золотистый корпус обжигал холодом.
Я заперлась в ванной. Дрожащими руками набрала номер бабушки Оли. Пять гудков. Шесть...— Алло? — раздался тихий, усталый голос.— Бабушка! Это Катя! Пожалуйста, не клади трубку! — зашептала я. — Мама у тебя? Она там?
На том конце повисла пауза. Бабушка тяжело вздохнула:— У меня, Катенька. Спит сейчас... Ей очень плохо, деточка. Она совершила ошибку, связалась не с тем человеком, он её обобрал и бросил... Она стесняется вам показаться, говорит, что недостойна.— Бабуля, разбуди её! — я почти плакала. — Скажи, что мы с Тёмкой её ждем! Марина нас мучает, папа ей верит... Нам некуда идти!