- -
- 100%
- +
Дарий принял её с почтительным поклоном. С силой вбив прежнюю сталь в рыхлый песок, он тепло улыбнулся принцессе и уверенно направился к границе круга, сжимая в пальцах медный дар.
Оставшись стоять на месте, Асгетт цепко вглядывалась в каждую мелочь: сломанный нос Цины, фиолетовые синяки на лице и почти отрубленные три пальца, безжизненно висящие на драных нитях кожи. Он с трудом опирался на прихрамывающую ногу, а истерзанный кафтан был густо залит кровью у горловины.
Кана выглядел немногим лучше, ведь противник уважил ничуть не меньше. Ведущая ладонь была изрезана в мясо: ему снесли рукоять, и отчаянный боец перехватил голое лезвие, тогда как второй клинок давно отлетел за пределы круга. По всему телу зияли рваные борозды от широких ударов, обильно забитые грязным песком, а на коже виднелись следы глубоких укусов, оставленных в самых неожиданных местах.
Причину всеобщего бешенства принцесса читала без труда – кто-то слишком широко разинул пасть, выплеснув наружу то, что следовало держать в тайне. Как понимала Асгетт и то, что воины окончательно выдохлись. И именно их изнеможение становилось главным козырем Дария. Он ворвался в бой в стремительном, завораживающем танце, с ходу безжалостно полоснув острием копья по ногам обоих соперников. Израненные безумцы даже не дрогнули. Словно загнанные в угол звери, они окончательно обезумели, потеряв всякий страх перед смертью или бесславным поражением.
На ристалище, миновав внешнюю ограду, безостановочно стекался взволнованный народ. Близко подходить не давали, опасаясь, чтобы кого-нибудь не прибило шальным всплеском магии. Но из-за густых клубов поднятого песка издалека уже почти ничего не было видно.
Равель и Раду подобрались чуть ближе остальных, нависнув над побоищем, словно незыблемые скалы. Сквозь хаос Шах то и дело выхватывал взглядом фигуру преемника, подмечая его жалкий, изодранный вид. И мысленно он уже давал себе обещание: как только всё закончится, он сделает этот облик ещё хуже. Собственными руками.
Тем временем Дарий неутомимым вихрем продолжал кружить, ловко отгоняя противников от себя и разводя их в стороны, методично тесня к краям круга. Первые вестники скорой победы прозвучали, когда измождённые мужчины начали отчаянно трясти головами, пытаясь сбросить туманную пелену с глаз. Всё чаще оступались, теряя равновесие, и наугад били остатками иссякающей магии вхолостую, рассекая воздух.
Решив не затягивать, Дарий молниеносным рывком перехватил жнеца за запястье и швырнул его прямо на Кану, попутно выбив у того оружие. Как только оба воина рухнули в неуклюжем падении, он вонзил копье принцессы в землю и на вздохе высвободил свою энергию. Зелёная завеса магии ударила в спину Цины, безжалостно впечатав его в телохранителя и заставив неловко распластаться на чужом теле. Но сейчас это мало волновало: смертоносный смог забил лёгкие, обжигая изнутри, будто парами плесени, а на глазах выступили слёзы удушья.
И всё же выигрыш первая сталь Просторов забрал совершенно иным способом. Если говорить начистоту, победа вышла далеко не самой честной. Но в этом жестоком мире триумфы не вышивают золотыми нитками по белоснежным шёлковым полотнам. Их безжалостно вырезают холодным металлом по трепещущей живой шкуре. А металл этот, как наглядно доказал сегодняшний бой, порой скрывает в своей сердцевине чистую отраву, зачёрпнутую из самых недр вязких касаритовых рек.
Яд парализовал волю к движению, и вскоре заберёт и последние удары двух сердец. Пользуясь неразберихой и всеобщим замешательством, Асгетт нырнула к ним в пыльную мглу: там Дарий уже ногой спихнул Цину с защитника принцессы и, улыбнувшись, застыл над двумя полуживыми телами, уложенными штабелями. Поровнявшись с наставником, она адресовала ему взор, в котором мерцали помыслы добить идиотов, но тот покачал головой – к слову, весьма печально.
Вздохнув, Асгетт опустилась к земле, острым коленом надавила на грудь жнеца и с ненавистью посмотрела в алые глаза. Цина едва соображал и видел, но презрение ощутимо блуждало в воздухе вокруг. Хотел что-то изречь, да только булькающие звуки вырвались из воспалённой гортани.
Принцесса медленно извлекла из высокого сапога узкий кинжал, полоснула ладонь и, дав крови стечь по пальцам тонкими нитями, измазала губы двоим воинам, принуждая их слизать спасительную влагу.
Сок Иблиса, струящийся по венам древнего древа, был сладок. Он шёл без мути и горечи, и чистота эта становилась противоядием – внутренней силой, которая позволяла стволу уживаться с чужеродными корнями Касарита. Корни те, пропитанные кислым ядом, тянулись из иной почвы, несли едкий холод и неутолимую жажду; они могли бы иссушить сердцевину или подчинить её себе. Но медовость иблисова сока смягчала отраву, гасила остроту и удерживала два враждебных начала в одном стволе, соединяя их миром и равновесием.
Такое же равновесие несла и Асгетт, когда брала в руки подарок божества. Отравленная пика требовала крови, способной усмирить её яд, и противоядие уже текло в жилах принцессы – дар великого Древа своей дочери. Воины принимали не только спасение, но и долю древнего союза, в котором сладость и токсин могли существовать вместе, не уничтожая друг друга.
Асгетт поднялась, склонилась к наставнику и шепнула нечто на ухо – несколько слов, от которых взгляд его заметно отвердел, после чего вышла из круга, направляясь к Сабари. За её спиной ещё кружилась пыль, поднятая боем. Когда она полностью уляжется, зрители увидят лишь двух поверженных бойцов и победителя. Ни следа отравления, ни намёка на запрещённую помощь. Тайна останется тут, в крови, песке и в молчании.
Дарий уже разъяснял эту истину жнецу – доходчиво, с тем спокойствием и равнодушием, которое страшнее крика. Он констатировал простой факт: касаритова водица может в следующий раз оказаться в его стакане, если тот станет раскрывать рот по ветру. И тогда противоядие в глотку рискует не попасть. Не по ошибке и не по неведению – исключительно из-за мерзопакостного характера принцессы, для которой милость больше не была обязанностью.
Глава 18
Под свист кнута, рассекающего оголённые спины провинившихся, Асгетт и Сабари покинули арену. Плеть пела коротко, зло и чисто, разрезая воздух так же уверенно, как живую ткань. Торжество выветрилось, и запал у бойцов спал ощутимо, почти предательски: отступила ярость, и вместе с ней рассеялась та пелена, которая позволяла не чувствовать собственной плоти. Теперь боль возвращалась волнами – в мышцах, в ранах, в каждом вдохе. Тяжёлая и совсем не героическая. Из гортаней вырывался жалкий скулёж, тонкий и унизительный. Принцесса слушать его не желала. Она шла прочь, не замедляясь и не оборачиваясь.
Цину и Кану подняли на перекладины напротив друг друга – близко, чтобы каждый видел лицо соперника и не мог отвести взора. Верёвки впились в запястья, тела повисли, и между ними осталось только дыхание.
Верхнюю одежду сорвали, чтобы металлические чешуйки розог легли на кожу плотнее. Если бы воины признались, кто первым нарушил указ и отчего поединок перерос в битву насмерть, кара была бы мягче: десять ударов. Но упрямцы сжали губы. Они скрестили взгляды, в которых не было ни раскаяния, ни мольбы, лишь гордыня и отказ уступить даже перед поркой. Никто не сказал правды.
И потому даровано было по двадцать плетей – вдвое больше за молчание, которое они сочли делом чести. После их, конечно, подлечат. Но «после» ещё дремало впереди, далёкое и равнодушное, а до него воинам предстояло пройти долгую дорогу мучений.
Шах лично порывался наказать преемника. Как сёк катратский военачальник, его не устраивало. Тот щадил, милосердно – равномерно распределяя удары, не задерживаясь на одном месте и не давая плоти вскрыться до мяса. Равель бил бы иначе, отходив плетью до костей. В виновности внука старик не сомневался, и доказательств ему не требовалось. Чужое же сострадание казалось не милостью, а потаканием дрянному характеру.
Не менее добродушный командир попался и Кане. Опытный вояка, воспитавший не одну сотню юнцов, видел перед собою не преступника, а очередного несговорчивого дурня. Удары его были точны и даже строги, однако в них не было кровистой жажды. Он едва удерживался от комментария, что сотни лет срывался у него на плацу: «Ай-яй-яй, бесстыдники, кто ж так делает». Слова остались за зубами. И всё же они слышались в каждом взмахе: в отсутствии злобы, в почти отеческой досаде старика, которому куда привычнее распекать чужих, чем калечить своих.
Два строптивца стиснули челюсти. Под поруганием они вели немой бой, хрипя и глядя один другому в глаза: плеть шла по спинам, а война продолжалась между зрачками.
На всякий случай их немного рассредоточили. Слишком близко висели, слишком ясно читалась в них готовность довершить зубами то, чего не добились на арене. Все опасались, что воины вцепятся сопернику в физиономию, едва верёвки дадут слабину. И так врачевать – не переврачевать. Незачем было прилагать к имеющимся увечьям и рассечённым хребтам лишнюю работу лекарям.
Равель и Раду хмыкнули почти одновременно, дивясь такой упёртости. В их единодушии не было насмешки над терзаниями – исключительно сухая, мужская оценка. Позади правителей тем временем разгоняли женщин, что толпились и причитали, превращая урок в базарное горе.
Ульра свалилась в обморок – слишком вовремя и красиво, чтобы кто-то принял это за чистую монету. Свита обмахивала её веерами, платками, подолами – всем, что попадалось под руку, – и заливала воду в горло с усердием, больше похожим на спектакль, чем на спасение.
Митэя рванулась к перекладинам, чтобы охладить своим даром раны, коснуться рассечённой кожи магией и украсть у наказания хотя бы часть боли. Но Дарий сгрёб её за шиворот, точно строптивую девку, а не княжну, крутанул вокруг себя и ловко отшвырнул от столбов – в руки подоспевшей стражи, которая сразу же увела её прочь без лишних церемоний.
А метаморфов, сбежавшихся на запах крови, оттесняли хладнокровные войска князя. Хищниц побаивались, однако в тревоге не было паники – лишь знание того, как быстро когти находят гортань. Но солдаты хорошо это скрывали. Во всяком случае, старались. Лица оставались каменными, шаг не сбивался, но пальцы на древках выдавали, как тонко натянута была мнимая невозмутимость.
И пока на ристалище творился балаган, Асгетт благополучно добралась до своих покоев. Разочарование тащилось за ней следом: упущенная возможность потренироваться оставила принцессу без единственного занятия, которое могло бы оправдать весь этот день. Не снимая с себя раздражения, она направилась в купальни, чтобы смыть песок, жар и ненужные мысли, пока те не въелись глубже.
Вода уже ждала.
Лесная дева сайгаком поскакала вслед и бесшумно расположилась на мраморном краю бортика, не спуская с принцессы взгляда.
– Окунайся осторожнее, с головой не уходи, – негромко, но строго предостерегла она. – Не хватало ещё, чтобы тебя снова утянуло к ришарху.
Асгетт склонила голову, неотрывно всматриваясь в тёмную, манящую гладь. Трепет постепенно рассосался, уходя вместе с памятью о прошлых ожогах, а освободившееся место мгновенно заняло привычное, совершенно неудержимое любопытство. Короткая фраза прозвучала вполне серьёзно:
– Знаешь... а я по нему соскучилась.
Названная сестрица ошеломленно проморгалась. Золотые глаза вспыхнули и уставились на принцессу, не скрывая животного удивления.
– Да ты, девица, смотрю, приболела.
Фраза сорвалась хлёстко, без ласки и без шутки. Метаморф действительно переживала за её рассудок. Подобное желание казалось не прихотью, а трещиной в уме. Девчонка, видимо, мозги себе отбила.
– Просто попробую, а ты на подстраховке побудешь, – заговорщически отозвалась Асгетт и, хитро сощурившись, резким движением скинула одежду и без колебаний нырнула в купель.
Вода отозвалась звонким всплеском, расступилась, принимая девушку, и тут же сомкнулась над ней. Но Сабари на свои звериные рефлексы никогда не жаловалась – они сработали мгновенно. Она перегнулась через бортик и вцепилась в платиновые космы, силой вытягивая нерадивую обратно на поверхность.
– Милая моя, матушка с меня живьём шкуру сдерёт, если ты мне тут копыта откинешь! – яростно прорычала лесная дева, продолжая крепко удерживать безумную зачинщицу за мокрые пряди.
Асгетт без промедления пустила в ход своё самое верное оружие: округлила и без того большие глаза, невинно похлопала ресницами и по-детски надула пухлые губы.
Сабари всегда велась на подобные уловки – слишком уж сильно любила эту невыносимую маленькую пакостницу. Она тяжело, обреченно вздохнула, но хватку ослабила.
– Только один раз, – сдалась метаморф, недовольно ворча, но уже мягче перебирая пальцами волосы. – И ладонь моя останется у тебя на загривке, чтобы вытащить в ту же секунду.
Недолго думая, Сабари сама рывком окунула сестрицу в воду, честно отсчитав долгую, тягучую минуту, игнорируя бульканье, и выпустила сестру только тогда, когда она отчаянно забарахталась.
– Ничего не получается! – возмутилась Асгетт, с трудом переведя дыхание и судорожно откашливаясь.
– Конечно, не получается, – фыркнула Сабари, победоносно складывая руки на груди. – Ришарх явно мыться перестал после той вашей встречи и теперь любые заводи за милю обходит.
Кое-как подавив стон досады, Асгетт принялась ожесточенно тереть тело мочалкой до пунцовых пятен и характерного скрипа, словно пыталась соскрести с кожи не только пыль арены, но и всю сегодняшнюю неудачу – а вокруг неё множились хлопья пены.
Остыв, она стала вновь атаковать Сабари уговорами. Та долго хмурилась, но под напором упрямых медных глаз всё же сдалась. Погружение повторили ещё дважды. Увы, безрезультатно. Взамен тайных откровений Асгетт только мыльной воды до рвоты нахлебалась.
Тяжёлые двери с грохотом распахнулись, и в залу вихрем влетела Митэя. Нарушив мирное безмолвие, она стремительно неслась прямиком к бортику, запыхавшаяся и явно сгоравшая от нетерпения. Жаль только, что в спешке княжна совершенно не смотрела под ноги: обувь с противным свистом поехала по влажному мрамору. Она нелепо взмахнула руками и едва не растянулась плашмя на скользких плитах, в последний момент чудом удержав равновесие.
– Что-то случилось? – лениво поинтересовалась Асгетт, даже не повернув головы и продолжая покачиваться в тёплой воде.
– Да что вообще могло случиться?! – Митэя всплеснула ладонями, едва переводя дух. – Всего-то два полуживых воина, которые, к слову, за тебя на ристалище насмерть дрались, сейчас отлеживаются на койках под бдительным надзором лекарей, пока вы тут прохлаждаетесь!
– И? – в один голос выдали Сабари и Асгетт.
Две пары глаз уставились на гостью с одинаковым, абсолютно искренним непониманием.
– Навестить их не хочешь, ваше высочество? – язвительно процедила Митэя, грозно подбоченившись. – Между прочим, там лежит твой верный защитник и будущий государь Каменной Долины!
Асгетт перекинула мокрые волосы через плечо, и по воде, затянутой паром, пошла лёгкая рябь.
– А от меня-то что требуется? – с ледяным спокойствием спросила она, приподняв одну бровь. – Пойти в лазарет и лично их добить, чтобы не мучились?
– Бессердечная! – ахнула Митэя, картинно прижимая ладонь к груди и преисполняясь глубокого возмущения.
– Сама иди нянчись с ними, княжна, коль делать нечего, – подала голос Сабари, оскалив свои острые зубы в ухмылке.
Обиженно хмыкнув, Митэя круто развернулась на каблуках, отчего пышный подол дорогого платья взметнулся, и шумно направилась прочь из купальни, сопровождаемая стуком собственных сердитых шагов, отзывавшихся от стен. Княжна прекрасно понимала: от этих дикарок сострадания и милосердия не дождёшься, даже если небо рухнет на землю.
Не придав демаршу кузины никакого значения, принцесса ещё немного понежилась в блаженном тепле купальни, а затем нехотя выбралась наружу. Укутавшись в мягкое, пушистое полотенце, она уже собиралась уходить, но напоследок окинула взором зеркальную гладь. Повинуясь внезапному порыву, девушка опустила ладонь в остывающую глубину.
И замерла.
В этот миг Асгетт что-то нащупала. Не пальцами – самой душой. Едва уловимая, призрачная нить звала за собой, и рука, не раздумывая, резко дёрнула за невидимое волокно.
Мир вокруг разбился: тело безвольно рухнуло на колени, голова запрокинулась назад, а зрачки закатились, покрывшись слепой белёсой мутью. Перепуганные, панические окрики Сабари глухим эхом бились о череп, но больше не добирались до сознания.
В этот раз всё было совершенно иначе: разум увлекало вовсе не древо Иблис... то были могучие корни Касарита. Её швырнуло в огромный, тонущий во мраке зал. Повсюду застыли безмолвные фигуры, а со стен свисали тяжёлые, пыльные штандарты с гербом Империи.
Сама же принцесса лишилась плоти, став чёрными каплями, медленно стекающими по холодному оконному стеклу, по ту сторону которого разгулялся неистовый, непрекращающийся ливень.
Асгетт видела всё, оставаясь невидимой.
Ближе к колоннам стояло около десятка мужей в серых одеяниях. Плащи на плечах скрепляли серебряные фибулы, отлитые в форме причудливого, длиннолапого насекомого – эмблемы правящей династии Вархи. Их нового владыку она отыскала мгновенно: слишком уж разительным было фамильное сходство с покойным отцом. Однако преемник, в отличие от кровного родственника, казался совершенно свободным от жутких подселенцев Бездны. По его губам скользила торжествующая ухмылка, и, глядя на неё, принцесса могла предположить худшее: он лично преподнёс древнему злу и жизнь своего родителя, и бескрайние, преданные им просторы государства.
У подножия трона возвышались генералы с пустыми, провалившимися глазницами под глубокими капюшонами. На самом же престоле восседал мертвец. Асгетт знала об этом из воспоминаний ришарха, а вглядевшись внимательнее, лишь нашла неопровержимое подтверждение. За безмолвное тело с подданными говорили советники, перепуганные до полусмерти. Они то и дело заикались и бледнели, озвучивая волю повелителя... вернее, чудовища, что затаилось в густой, непроницаемой тьме. Его присутствие выдавало лишь фиолетовое свечение немигающих глаз.
Там же, у ног монстра, на каменном полу сидела дочь Императора. Пленницу Асгетт видела гораздо отчетливее, чем нового хозяина замка. Некогда роскошные золотые кудри спутались, платье было грязным и ободранным, а на искусанной шее чернели страшные синяки и кровоподтёки. Девушка смотрела перед собой безжизненным взглядом, напоминая выброшенную, поломанную куклу.
Оторвав взор от несчастной, принцесса прислушалась, но голоса доносились приглушённо и неразборчиво. Однако зрелище, открывшееся ей, говорило само за себя и не нуждалось в словах. Тварь из Бездны затаилась в гниющем трупе ради одного – чтобы сдержать первую волну паники среди безмозглой скотины, внезапно лишившейся пастуха. Но стадо уже бесповоротно осознавало: прежний хозяин мертв. Как знало и то, что новые владыки гладить по голове не станут. По всему периметру огромного чертога, к потолку, на мясницкие крюки были подвешены обезображенные силуэты тех, кому суждено было стать ужином для омерзительных существ, выбравшихся из подземелий.
Так подданных заставляли усваивать новые, жестокие законы выживания. Весьма доходчиво, стоило признать. Присмотревшись, Асгетт с содроганием заметила, что обречённые, висевшие под сводами, всё ещё вздрагивали и дышали. Скверна насильно удерживала в них остатки жизни, и смерть для мучеников станет не избавлением, а лишь продолжением агонии. Вечной. В бездонной, ненасытной пасти, куда навечно низвергнутся их безвинные души.
Её внимание переключилось на ришарха. Он хладнокровно переступил через скорченную на полу златоволосую девушку и, не скрывая клокочущей ярости, двинулся вдоль стен к выходу из зала. Его плечи были напряжены, голова хищно приопущена, а аконитовое огнево в очах полыхнуло снопом искр. Асгетт всем своим существом невольно подалась вслед за ним и... у неё получилось. Перестав быть каплей на стекле, она быстро, бесшумно растеклась по кладке тонкой струйкой, неотступно следуя за уходящим чудовищем.
Путь их пролегал через бесконечные лестничные пролёты, пустые коридоры и запертые двери, сквозь замочные скважины которых она без малейшего труда просачивалась тёмной влагой. Ришарх стремительно поднимался выше, пока не выбрался на крышу. Здесь, под порывами ветра и ливня, монстр наконец замер, всматриваясь в даль. Асгетт скользнула следом, застыв за его спиной.
Он тяжело опустился на мокрую черепицу, зарываясь лицом в широкие ладони. Принцесса по-прежнему не слышала ни единого звука, но чувствовала – ришарх кричал. Полный отчаяния вой ментальной волной прокатился по округе, заставив саму её призрачную суть содрогнуться от чужой невыносимой боли.
Ведомая непрошеным участием, Асгетт каждой частичкой души рванулась навстречу своему рогатому другу и, почти взмолившись к нему, попыталась встать – заставить себя вытянуться и вновь обрести чёткие очертания... И текучая влага послушалась, тихо приподнимаясь над камнем. Теперь её силуэт струился чёрной, мерцающей водой касаритовых рек, обретая грацию и былую высоту. В тот же миг глухота отступила: до принцессы наконец долетел первый шум урагана. А раз вернулись звуки, значит, ожил и голос. Древнее божество всегда было щедрым на дивные подарки.
Только вот принцесса пользовалась этими дарами из рук вон скверно.
– Бедняга. Столько тысячелетий в темнице на цепи сидел, как побитая псина, а новая хозяйка твоего статуса так и не поменяла, – ехидно протянула Асгетт, присыпав пеплом вырывающееся сострадание.
Голос прозвучал необычно – с мягким журчанием, но в нём по-прежнему отчётливо звенел её привычный, язвительный характер.
Назначенный судьбой собеседник зарычал, выражая первобытную радость от внезапной встречи. Его мощный, рокочущий гул вынудил задрожать капли ливня, а тело принцессы ответило лёгкой, понимающей рябью. Он медленно отнял ладони от лица, уставился на неё, и гнев стремительно уступил место узнаванию и удивлению. Впрочем, несмотря на секундное смягчение, счастья в злых от природы, полыхающих глазах так и не прибавилось.
Взревев, ришарх резко ринулся к ней, намереваясь одним ударом вспороть струящуюся водную гладь, из которой соткалась девушка, сверху донизу.
– Настоятельно советую меня не трогать, – проворчала Асгетт, даже не шелохнувшись. – Ты ещё от нашей прошлой встречи толком не оклемался, а эта ядовитая зараза тебя окончательно добьёт. Ты ведь хочешь ещё пожить, Аконит?
Названное по выдуманному имени существо замерло в полушаге. Занесённая когтистая рука так и зависла в воздухе, а веки дрогнули, выдавая внутреннее замешательство. Дерзость девчонки и странное, придуманное ею прозвище подействовали на него сильнее любого заклинания.
На лице Асгетт промелькнула улыбка. О сокрушительных способностях знакомого она прекрасно помнила, но сейчас ей ничего не угрожало: Касарит весьма предусмотрительно облёк её в свою лучшую броню. Слишком уж хорошо он знал любимицу и понимал, что упёртая девка всё равно влезет в любое дерьмо, даже если её заковать в кандалы и запереть в самом надёжном каземате.
– Может, всё же назовёшь настоящее имя? – мягко, с затаённой насмешкой поинтересовалась она.
– Что ты такое?! – глухо пророкотал монстр, наклоняясь ближе.
– Вопросом на вопрос не отвечают, глупенький, – силуэт Асгетт дрогнул от беззвучного смеха.
Ришарх принялся медленно кружить вокруг неё, точь-в-точь как она во время их прошлого столкновения на задворках мироздания. Он шумно принюхивался, пытаясь уловить хоть какой-то знакомый след среди кисло-сладкого аромата. Монстр решительно ничего не понимал в происходящем чародействе, и полное неведение его откровенно раздражало.
– Зачем ты ко мне прицепилась? – со скрытой угрозой проскрежетал он, наконец остановившись перед ней.
– Понимаю, непривычно, когда такие красавицы за тобой бегают, – с наигранным сочувствием вздохнула Асгетт. Но тут же её тон изменился, став обжигающе холодным: – Если хочешь получить ответы, научись для начала отвечать на мои вопросы.
– Нет у меня имени! – фраза прозвучала как надрывный удар. Ришарх оказался вплотную, готовый чуть ли не прошагать сквозь девчонку и силой вырвать нужные ему ответы. – Кто ты?
– Я Геда, – без малейшего страха отозвалась она, глядя на него снизу вверх. – А ты, значит, так и останешься Аконитом. И теперь – моя очередь спрашивать.
Массивные челюсти монстра яро лязгнули в опасной близости... правда, губительной исключительно для самого монстра.