Любовь, утка и пожары

Глава 9. Пакт о временном ненападении и финансовые маневры

Поездка обратно до жилого комплекса на Партизанской прошла в подозрительном молчании. Город за окном внедорожника уныло плавал в сером киселе октябрьского ливня, а дворники на лобовом стекле продолжали выбивать монотонный ритм. На заднем сиденье теперь сиротливо громыхала пустая термо-коробка, выполнившая свою великую историческую миссию.

Я сидела, откинувшись на мягкий подголовник, и блаженно улыбалась, глядя на экран телефона. Юрист Аристархова действительно прислал проект договора на электронную почту ровно в двенадцать. Всё было честно, прозрачно и пахло очень большими деньгами. Но была одна ма-а-ленькая, крошечная, чисто бухгалтерская загвоздка.

Строчка в самом конце документа гласила: «Выплата авансового платежа на закупку сырья и аренду производственных мощностей производится в течение трех банковских дней с момента подписания контракта обеими сторонами».

Три банковских дня. С учетом того, что сегодня была четверг, деньги на моем счету в лучшем случае появятся в понедельник [filegen-via-code]. Или во вторник. А Олег Степанович, чтоб ему всю жизнь питаться исключительно просроченным кефиром, мой залог за три месяца вперед возвращать отказался наотрез. В моем кошельке сейчас сиротливо шуршали две тысячи рублей, а на карте оставался баланс, которого едва хватило бы на чашку приличного латте и пачку сухих дрожжей.

То есть, чисто теоретически я была без пяти минут миллионершей и владелицей кондитерской империи. А чисто практически — бездомной поварихой со сломанным каблуком, которой сегодня абсолютно негде ночевать.

— Леонова, ты чего притихла? — раздался с соседнего сиденья низкий голос Глеба. Майор уверенно крутанул руль, сворачивая на Партизанскую. — Строишь планы по захвату остального кофейного рынка или подсчитываешь, сколько гераней сможешь купить на первый гонорар?

— Подсчитываю, сколько ночей мне придется провести на вокзале, завернувшись в коробку от «Наполеона», — уныло вздохнула я, утыкаясь носом в воротник пальто.

Внедорожник плавно затормозил у знакомого крыльца элитной новостройки. Глеб заглушил двигатель, повернулся ко мне всем своим необъятным корпусом и требовательно нахмурился.

— С этого места поподробнее. Твой сфинкс в пиджаке тебя всё-таки кинул?

— Нет, контракт идеальный, — я повернула к нему экран телефона с открытым файлом. — Но аванс будет только через три дня. А у меня на картах тотальный ноль. Все свободные деньги были вложены в ту злосчастную партию маскарпоне и залог за хрущевку. Мне… мне банально не на что снять даже самый захудалый хостел на окраине, Глеб Юрьевич. Не говоря уже о поиске кулинарного цеха.

Майор МЧС молча смотрел на экран смартфона, потом перевел взгляд на меня. Я выглядела максимально жалко. Одна шпилька сломана, черничный костюм слегка помялся после моих прыжков в лифте, а на щеке, кажется, снова проявилось вчерашнее мучное пятно, которое я плохо отмыла.

Глеб тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы, откинулся на спину и закрыл глаза. Его пальцы мерно добарабанили по кожаной оплетке руля какой-то суровый маршевый ритм.

— Три дня, говоришь? — глухо спросил он.

— Три, — пискнула я. — Ну, может, четыре, если банк затупит. Я могу позвонить Марте, конечно… Но у неё в студии реально склад стройматериалов, там даже прилечь негде, если только на мешок с цементом.

— Ладно, утка. Вылезай, — Глеб открыл свою дверь и шагнул под дождь.

Через секунду пассажирская дверь с моей стороны распахнулась. Прежде чем я успела открыть рот, Громов привычным, уже почти автоматическим движением подхватил меня на руки, прижимая к своей куртке. Я даже спорить не стала — просто покрепче обхватила его за шею, стараясь не думать о том, насколько мне начинает нравиться эта его манера транспортировки гражданских лиц.

Консьерж в холле встретил нас без тени удивления. Похоже, после утреннего перформанса он окончательно вычеркнул майора Громова из списка скучных холостяков и перевел в категорию загадочных романтических героев. На полу возле его стойки аккуратно выстроились мои чемоданы и сумки.

— Глеб Юрьевич, тут вот вещи вашей… гостьи, — вежливо кашлянул мужчина. — Всё в целости.

— Спасибо, Михалыч. Занеси ко мне в квартиру, когда освободишься. Ключ у тебя есть, — бросил Глеб, не снижая скорости и направляясь прямиком к лифту вместе со мной на руках.

— Подождите! — я испуганно захлопала ресницами, когда зеркальные двери лифта закрылись, и мы поехали на четырнадцатый этаж. — В смысле «занеси в квартиру»? Вы… вы разрешаете мне остаться?

Глеб опустил меня на пол лифта, но из-за тесноты кабины мы все равно остались стоять непозволительно близко друг к другу. Я чувствовала, как от его куртки исходит приятное тепло, а в его серых глазах снова появилось то самое выражение усталого, но непреклонного спасателя.

— Леонова, у меня есть два варианта, — ровно произнес он, глядя на меня сверху вниз. — Вариант первый: я выставляю тебя с твоими баулами на улицу, ты подхватываешь воспаление легких, срываешь контракт века, и Марта с Огневым устраивают мне тотальный вынос мозга на ближайшие полгода. Вариант второй: ты остаешься в гостевой комнате до понедельника. Но на моих условиях.

— Каких условиях? — я подозрительно прищурилась, плотнее запахивая пальто. — Если это что-то противозаконное или…

Глеб издал короткий, издевательский смешок, от которого у меня по спине пробежал легкий табун искр.

— Леонова, умерь свою бурную кондитерскую фантазию. Мои условия касаются исключительно выживания моей нервной системы. Правило первое: никакой муки, сахара, теста и венчиков в этой квартире. Кухня объявляется демилитаризованной зоной. С сегодняшнего дня ты там можешь только пить чай. Исключительно пакетированный, чтобы без чаинок в раковине. Поняла?

— Поняла, — вздохнула я. Прощай, идея испечь ему благодарственный пирог.

— Правило второе: идеальный порядок. Всё, что ты притащишь в гостевую комнату, должно оставаться внутри гостевой комнаты. Если я споткнусь хотя бы об одну твою силиконовую лопатку в коридоре — лопатка улетит в мусоропровод вслед за твоей репутацией.

— Я поняла, товарищ майор. Я буду тише воды, ниже травы, — я шутливо приложила два пальца к виску.

— И третье, — Глеб шагнул из открывшихся дверей лифта к своей двери, приложил электронный ключ и пропустил меня вперед. — Экскурсии по моему прессу, которые ты так внимательно проводила вчера вечером, официально закрыты. Увижу, что подглядываешь — выселю без выходного пособия. Вопросы?

Мои щеки мгновенно вспыхнули ярким кулинарным кармином. Я пулей влетела в прихожую, едва не потеряв по дороге многострадальный сапог без каблука, и громко захлопнула за собой дверь гостевой спальни.

— Хам! Суровый, неотесанный солдафон! — прошипела я в подушку, падая на огромную кровать. — «Экскурсии закрыты»… Да больно надо было! Подумаешь, кубики у него… У меня у самой на животе… один большой и мягкий кубик! Отличный, между прочим, кондитерский кубик!

Через полчаса Михалыч занес мои чемоданы. Я забаррикадировалась в комнате и принялась усердно разбирать вещи, стараясь разложить всё по полочкам с немецкой педантичностью, чтобы у хозяина квартиры не возникло ни единого повода для придирок. По телевизору на стене тихо крутили какой-то старый комедийный сериал, но я не вслушивалась. Все мои мысли были заняты понедельником — мне нужно было кровь из носу найти помещение под цех. Пятьдесят тортов в день на домашней духовке Глеба (какой бы шикарной она ни была) я физически выпечь не смогла бы, да и пакт о демилитаризации кухни нарушать не хотелось.

Около четырех часов дня в дверь спальни коротко, вежливо постучали.

Я вздрогнула, поправила блузку и приоткрыла дверь. На пороге стоял Глеб. Он успел переодеться в простые домашние серые джинсы и черную облегающую футболку, которая чертовски выгодно подчеркивала его необъятный разворот плеч.

— Леонова, ты там живая? — спросил он, окинув взглядом мой аккуратно прибранный номер. — Обедать собираешься? Или кондитерские боги питаются исключительно святым духом и запахом ванили?

— Я… я вообще-то проголодалась, — честно призналась я. Желудок в этот самый момент предательски и очень громко заурчал, подтверждая мои слова. — Но вы же сказали, что мне на кухне ничего трогать нельзя.

— Готовить нельзя, — поправил майор, разворачиваясь. — А есть то, что приготовил я — можно. Иди давай, утка. Пока всё не остыло.

Я удивленно моргнула и покорно поплелась за ним на кухню. На столе, где еще вчера бушевал мой мучной циклон, сейчас стояли две глубокие фарфоровые тарелки, от которых поднимался умопомрачительный, густой пар.

Я заглянула в тарелку и едва не застонала от восторга. Настоящий, классический, наваристый борщ. С идеальными кубиками свеклы, нежным мясом, которое буквально распадалось на волокна от одного взгляда, и щедрой ложкой густой сметаны по центру. Рядом на доске покоились тонкие ломтики бородинского хлеба, натертые чесноком.

— Вы… вы сами это приготовили? — я потрясенно посмотрела на Глеба, который уже уверенно уплетал свою порцию.

— Леонова, если я спасатель, это не значит, что я питаюсь исключительно сухпайками и подножным кормом, — буркнул он, не поднимая глаз от тарелки. — Вкусно готовить — это базовый навык выживания для нормального мужика. Садись ешь, а то остынет.

Я взяла ложку, аккуратно зачерпнула рубиновый бульон со сметаной и отправила в рот.

О боги. Это был не просто борщ. Это был шедевр гастрономии. Сбалансированная кислинка, идеальная сладость свеклы, тонкий аромат чеснока… Я, профессиональный шеф-кондитер с кучей дипломов, поняла, что этот суровый майор МЧС прямо сейчас уложил меня на лопатки на моем же собственном поле.

— Глеб Юрьевич… — выдохнула я, зажмурившись от удовольствия. — Это… это потрясающе. Если вы когда-нибудь решите уйти из пожарной охраны, я возьму вас к себе шеф-поваром без собеседования. Клянусь!

Громовна секунду замер с поднятой ложкой. Он посмотрел на меня — растрепанную, искреннюю, с блаженным выражением лица — и на его губах снова появилась едва заметная, но невероятно теплая улыбка.

— Ешь давай, ресторатор, — тихо произнес он. — А то хвалить ты умеешь, а вот двери закрывать и карамель караулить — не очень.

Мы доедали обед в уютной, почти домашней тишине. И в этот момент я поймала себя на безумной, пугающей мысли: эти три дня в квартире майора Громова обещали стать самыми экстремальными и… самыми сладкими днями в моей жизни. Пакт о ненападении был подписан, но искры между нами продолжали лететь с такой силой, что никакой огнетушитель МЧС здесь явно бы не справился.

Глава 10. Курс выживания и искры из глаз

Пятничное утро началось с того, что я чуть не сломала нос о каменную грудь майора Громова. Буквально.

Я сонная плелась в ванную, на ходу пытаясь завязать непослушный шнурок на домашних штанах (сегодня я предусмотрительно сменила утиные шорты на глухой спортивный костюм, чтобы не провоцировать хозяина квартиры на новые лекции). Глеб в этот же момент выходил из своей спальни, застегивая на ходу наручные часы. В коридоре произошло неизбежное столкновение двух космических тел: маленького, кондитерского и большого, спасательного.

Я отлетела назад, потеряв равновесие, но Громов перехватил меня за локоть, возвращая в вертикальное положение.

— Леонова, у тебя датчики сближения вообще не работают? — пророкотал он, глядя на меня сверху вниз своей привычной грозовой манерой.

— Это у вас габариты слишком неформатные, Глеб Юрьевич! — огрызнулась я, потирая ушибленный лоб. — Пройти невозможно, сплошная зона повышенного риска.

— Раз уж ты заговорила о рисках, — майор вдруг тонко, почти хищно усмехнулся. — Сегодня у меня законный выходной. И я решил, что оставлять гражданское лицо с пониженным чувством самосохранения в моем доме без инструктажа — это преступная халатность.

— Какого еще инструктажа? — я подозрительно прищурилась.

— Курс молодого бойца по пожарной безопасности, утка. Живя со мной, ты обязана знать, как тушить карамель, куда бежать при задымлении и как устроен огнетушитель. Жду тебя на кухне через десять минут. Вменяемую, умытую и готовую впитывать знания.

Через десять минут я, ворча под нос все известные мне кондитерские ругательства, сидела за гранитным столом. Глеб стоял напротив, и — о боги! — в его руках был настоящий, тяжелый красный огнетушитель. Настоящий наглядный материал.

— Итак, Леонова, — начал он тоном строгого профессора академии МЧС. — Классификация пожаров. Твой вчерашний случай — это класс «Б», горение жидких или плавящихся твердых веществ. В твоем случае — сахара. Какое первое правило при тушении горящего масла или карамели на плите?

— Залить всё водой из-под крана? — невинно похлопала я ресницами, чисто ради того, чтобы посмотреть, как дернется его железная челюсть.

Челюсть дернулась. Глеб медленно опустил огнетушитель на пол и сделал шаг к столу, опершись на него ладонями и нависая надо мной.

— Если ты зальешь кипящее масло или сахар водой, Леонова, произойдет мгновенный выброс пара и взрывной всплеск. И твоя симпатичная физиономия вместе с твоими уточками превратится в один большой обгоревший блин. Первое правило: перекрыть доступ кислорода. Накрыть кастрюлю крышкой. Выключить конфорку. Запомнила?

— Запомнила, — я сглотнула, внезапно осознав, насколько близко его лицо. От него пахло мятной пастой и чистотой. Его серые глаза сейчас смотрели на меня без привычного раздражения — в них горел чистый, концентрированный мужской интерес, от которого у меня внизу живота снова предательски потеплело.

— Хорошо, — Глеб выпрямился, но атмосферу в кухне это уже не спасло. Воздух между нами словно наэлектризовался, став плотным и тягучим, как та самая карамель. — Теперь практика. Подойди сюда.

Я послушно поднялась и подошла к нему. Майор развернул меня спиной к себе, прижав мое тело к своей груди, и положил свои огромные, горячие ладони поверх моих рук, заставляя меня перехватить тяжелый металлический корпус огнетушителя.

— Держи крепко. Левая рука на шланге, правая на чеке, — его низкий, вибрирующий голос раздался у самого моего уха, обжигая кожу дыханием. — Сначала срываем пломбу. Выдергиваем чеку. Направляем сопло на очаг...

Я вообще не слышала, что он говорит. Всё мое внимание было сосредоточено на физических ощущениях. Спиной я чувствовала каждый кубик его пресса (да-да, того самого, экскурсии по которому были закрыты), мощный разворот его грудной клетки и мерный, тяжелый стук его сердца. Мои пальцы казались крошечными в его руках. Градус на кухне стремительно рос, пробивая все мыслимые температурные шкалы.

— Леонова, ты меня слушаешь? — тихо спросил Глеб. Его голос изменился — стал глуше, глубже, потеряв командирские нотки.

— Слушаю… — прошептала я, оборачиваясь к нему через плечо.

Это было тактической ошибкой. Мои губы оказались в паре сантиметров от его подбородка. Глеб замер. Огнетушитель между нами вдруг показался совершенно лишним предметом. Майор плавно, не разжимая рук, опустил тяжелый баллон на пол, но меня от себя не отпустил. Напротив — его ладони скользнули выше по моим предплечьям, разворачивая меня к себе лицом и аккуратно прижимая бедром к краю гранитной столешницы.

— Ты ходячая катастрофа, утка, — выдохнул он, и в его глазах полыхнуло такое откровенное, голодное пламя, от которого перехватило дыхание.

— Вы… вы нарушаете пакт о ненападении, товарищ майор, — попыталась пошутить я, но голос сорвался на хрип.

Глеб ничего не ответил. Он просто медленно, дразняще медленно наклонился к моему лицу. Я инстинктивно приоткрыла губы, затаив дыхание. Расстояние между нами сократилось до какого-то несчастного миллиметра. Я чувствовала жар его кожи, видела, как потемнел его взгляд, как его пальцы на моих плечах сжались сильнее, выдавая его собственную внутреннюю борьбу. Еще секунда — и этот гранитный майор разрушил бы все свои железные правила к чертям.

И в этот самый интимный, звенящий момент, подобно грому среди ясного неба, раздался оглушительный, заливистый звонок моего мобильного телефона. Он лежал на столе, прямо рядом с нами, и вибрировал с такой силой, что едва не падал на пол.

Экран горел ярким светом, показывая имя: «Аркадий Аристархов (Гендиректор)».

Глеб замер, уткнувшись лбом в мою шею. Его тяжелое, прерывистое дыхание обжигало мне кожу. Он медленно открыл глаза, посмотрел на вибрирующий телефон, потом на меня — с припухшими губами, растрепанную, практически сидящую на его столе.

Майор сделал глубокий вдох, выпуская мою талию из своих стальных объятий, и сделал шаг назад, проводя ладонью по лицу. Голодный блеск в его глазах медленно сменялся привычным, контролируемым выражением лица спасателя.

— Твой… работодатель звонит, Леонова, — глухо произнес он, кивнув на мобильник. — Ответь. Бизнес не ждет.

Я кое-как сползла со столешницы, судорожно поправляя задравшуюся кофту и пытаясь унять бешеную дрожь в руках. Схватила телефон, сделала три глубоких вдоха, пытаясь вернуть голосу рабочую тональность, и нажала на кнопку приема.

— Да, Аркадий Николаевич? Здравствуйте.

— Леонова, — раздался в трубке ледяной, деловой голос сфинкса. — Юристы подписали контракт. Деньги ушли на ваш счет авансом. Но у меня для вас новость. График меняется. Первая партия из пятидесяти тортов должна быть в наших кофейнях не через три дня, а завтра в восемь утра. У нас экстренное открытие флагманского центра, нужен фурор. Вы справляетесь? Или мне аннулировать договор?

У меня внутри всё заледенело. Завтра в восемь утра. Пятьдесят тортов.

Я посмотрела на Глеба. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, суровый, закрытый, но его взгляд был прикован ко мне.

— Я… я справлюсь, Аркадий Николаевич, — твердо ответила я, понимая, что подписываю себе смертный приговор. — Партия будет вовремя.

Повесив трубку, я уныло посмотрела на хозяина квартиры.

— Глеб Юрьевич… Кажется, мне срочно нужно нарушить наше правило номер один. Мне нужна ваша итальянская духовка. Прямо сейчас. На всю ночь. Иначе мне конец.

Майор МЧС медленно повернулся ко мне, посмотрел на мои несчастные глаза, потом на демилитаризованную кухню, вздохнул.

—Похоже, сегодня спасать будем не тебя, а твою кондитерскую империю. Заказывай муку.

Глава 11. Мука, бицепсы и тактический замес

— Пятьдесят штук? Леонова, ты вообще в своем уме? Ты понимаешь, сколько это в килограммах? — Глеб стоял посреди кухни, уперев руки в бока. На его лице читалась смесь искреннего мужского ужаса и профессионального интереса спасателя, перед которым поставили задачу эвакуировать целый зоопарк во время наводнения.

— Триста пятьдесят килограммов готового продукта, — деревянным голосом отозвалась я, лихорадочно калькулируя цифры в уме. — Это примерно семьдесят килограммов муки, сорок пять килограммов сливочного масла, около сорока литров молока и... бесконечное количество моих нервных клеток. Курьеры круглосуточной доставки уже собирают заказы. Они привезут всё через полчаса. В три захода.

Глеб медленно перевел взгляд на свою безупречно чистую, вылизанную до стерильности кухню, затем на меня. Я стояла перед ним, зажав телефон в кулаке, бледная, взъерошенная, готовая прямо сейчас упасть в обморок от осознания масштаба грядущей катастрофы. Поцелуй, который еще пять минут назад едва не случился между нами прямо на этой столешнице, окончательно растворился в суровых реалиях малого бизнеса. Искры в воздухе сменились запахом пороха и паники.

— Так, утка. Отставить истерику, — майор МЧС внезапно переключился в свой командный режим, от которого у меня спина сама собой выпрямлялась. — Раз уж я ввязался в это блудняк, будем действовать по протоколу ликвидации ЧС. Первое: одной твоей жужжалке, — он кивнул на мой планетарный миксер, — с таким объемом не справиться. Он просто сгорит через два часа непрерывной работы. Месить придется вручную.

— Вручную?! — я испуганно округлила глаза. — Слоеное тесто для «Наполеона»? Да у меня руки отвалятся на тридцатом килограмме! Там же нужно масло вбивать слоями, его нельзя перегревать, ладони должны быть холодными...

— У меня холодные ладони, Леонова. И очень крепкие, — Глеб шагнул к кухонному шкафу и решительно сорвал с крючка свой единственный фартук — строгий, черный, с логотипом какого-то брутального гриль-бара. — Показывай рецептуру. Буду твоим главным тестомесом.

Я замерла, глядя, как этот двухметровый шкаф специального назначения завязывает лямки фартука на своей широкой талии. Черная ткань обтянула его мощную грудь, а закатанные по локоть рукава открывали вид на рельефные предплечья, покрытые легкой сетью вен. Майор МЧС на кондитерском замесе — если бы мне кто-то рассказал такое неделю назад, я бы решила, что это сюжет для очень странного и очень горячего комедийного фильма.

— Чего застыла? — Громов обернулся, заметив мой заторможенный взгляд. — Время идет. Инструктируй бойца.

Через тридцать минут элитная ведомственная квартира на Партизанской окончательно перестала быть холостяцким раем. Три курьера в ярко-желтых куртках, тяжело дыша, затащили в прихожую гору коробок. Кухня Глеба превратилась в склад сырья стратегического назначения.

— Так, Глеб Юрьевич, слушайте боевую задачу, — я наконец взяла себя в руки, включая режим шеф-кондитера. Страх уступил место профессиональному азарту. — Слоеное тесто не терпит суеты. Муку просеять через сито вот в этот огромный пластиковый таз, который я предусмотрительно купила. Масло рубим кубиками. Оно должно быть ледяным! Руками его трогать как можно меньше, иначе растает от тепла кожи, и слои не получатся. Понятно?

— Принято, — четко отозвался Громов, забирая у меня из рук массивный шеф-нож.

И работа закипела. Следующие несколько часов слились для меня в один бесконечный, безумный марафон. Воздух на кухне стремительно прогревался, пропитываясь ароматом сливочного масла и ванилина. Кипенно-белая мучная пыль, несмотря на все наши усилия, легким слоем легла на серые дизайнерские стены и хромированную вытяжку. Пакт о демилитаризации кухни был не просто нарушен — он был растоптан, сожжен и развеян по ветру.

Глеб оказался идеальным подчиненным. Его физическая сила была как раз тем, чего мне всегда не хватало при промышленных объемах. Он ожесточенно, с глухим рыком месил огромные пласты теста в пластиковом тазу, и его мощные бицепсы под черной футболкой перекатывались с такой пугающей эффективностью, что я периодически зависала с венчиком в руке, забывая, что именно должна делать.

— Леонова, не отвлекаться на личный состав, — не оборачиваясь, пророкотал майор, точно угадав направление моего взгляда. — Коржи горят.

— Ой! — я подскочила к духовке, распахивая дверцу.

Жар ударил в лицо. Я ловко выхватила противень с идеально золотистыми, пузырящимися коржами. Конвекция в духовке Глеба действительно была божественной — слои поднимались ровно, образуя идеальную хрустящую текстуру.

К трем часам ночи мы оба были похожи на выживших после взрыва на кондитерской фабрике. Мой черничный костюм, естественно, давно сменился на домашнюю футболку, которая теперь была щедро украшена заварным кремом. На носу Глеба красовался белый мучной мазок, а его мокрые от пота темные волосы забавно растрепались.

— Сколько осталось? — Глеб тяжело опустился на табурет, вытирая лоб тыльной стороной ладони. На его плечах и груди сквозь ткань футболки отчетливо проступал рельеф мышц — парень отпахал полноценную тренировку в тренажерном зале, только вместо штанги у него было слоеное тесто.

— Еще пятнадцать тортов собрать, — я устало прислонилась спиной к холодильнику, чувствуя, как ноги окончательно превращаются в вату. Глаза слипались, а в голове шумело от непрерывного гула духовки. — Глеб… спасибо вам. Я бы одна… я бы на двадцатом торте просто легла в этот таз и умерла.

Майор медленно поднял голову. В его серых глазах, уставших, но непривычно мягких, отражался свет кухонных ламп. Расстояние между нами снова сократилось — не физически, а как-то ментально. Мы вместе прошли через этот кулинарный ад, и это связывало сильнее, чем любые формальные пакты.

— Ладно тебе, утка, — тихо, с легкой хрипотой в голосе произнес он. — Спасать людей — моя работа. А твоя кондитерская империя — это, считай, объект повышенной важности. Давай свои коржи, добьем эту партию. Нам через четыре часа сдавать объект заказчику.

В четыре тридцать утра все пятьдесят тортов, аккуратно упакованные в коробки, ровными штабелями выстроились вдоль коридора и прохладной прихожей. Квартира напоминала кондитерский терминал крупного аэропорта. В воздухе стоял такой густой ванильный дух, что его, казалось, можно было резать ножом.